Прощание

– Что случилось, госпожа?

Она не отрываясь смотрела на небо. Шаль соскользнула наземь. Гийом чувствовал, как дрожат ее руки.

– Ничего. Именно что ничего нет!

– Так в чем же дело, госпожа?

– Вы не видите?

– Что, ваше величество?

– Небо, Гийом Лебель! На небе – ничего! Звезд больше нет!

Капитан поднял глаза к небосводу. Он был все тем же, каким капитан всегда его знал и каким любовался: весь в неизменных, успокоительно ясных созвездиях.

– Госпожа… – заговорил Симон, торопясь, сам не зная почему, увести королеву.

Эма не слышала. Она задыхалась. Ногти ее впивались в китель Гийома, а тот не понимал, отчего эта женщина, столько повидавшая в жизни, вдруг так испугалась, ничего не увидев. Смутившись, он поднял шаль и накинул ее на плечи королевы, несмотря на то, что из-за болезненной скромности обычно не решался и приблизиться. И даже тихонько взял ее под руку, рискуя испачкать платье.

Эма безвольно, как кукла, дала отвести себя во дворец. Небо гасло над ней в третий раз. В первый раз она потеряла отца. Во второй – Тибо потерял своего. Это было самое грозное и самое ясное знамение: пустое небо означало смерть.

Однако все вокруг было прежним. Соловей пел, тропинка вилась, липа выставляла свои ветви и корни, последние розы пахли яблоками, а яблоки – сидром. Но для Эмы весь мир вдруг рухнул.

Видя, в каком Эма смятении, Тибо велел, чтобы их не беспокоили ни под каким предлогом. Чтобы разговорить ее, ему потребовалось немало времени и терпения, а также все навыки по выманиванию из раковин. Когда она наконец все сказала, он рухнул на стул черного дерева и уронил голову на руки.

– Кто? Кто умрет, Эма?

– Не знаю. Кто-то близкий, кто дорог.

Он поднял голову.

– А вдруг Жакар?

– Он тебе дорог, Тибо? Близок?

– Близок, даже слишком. Дорог ли? – Тибо задумался и сам удивился ответу: – Думаю, да.

Эма с сомнением покачала головой.

– Тебе надо затаиться, Тибо, а не подставлять себя. Свадьба – это слишком опасно.

– Но я же свидетель жениха, Эма! К тому же король, как ты помнишь… Мы замуровали весь дворец, церковь и бальная зала будут нашпигованы стражей. Мои тарелки, приборы, бокалы проверят тщательно отобранные люди. Дегустаторы будут пробовать все, что я ем. Даже в уборную буду ходить с охраной. Каждого, кто решит заговорить со мной, обыщут. Я остаюсь.

– Ти…

– Я не покину дворец.

– Твоему народу нужен живой король, а не мертвый герой.

Эма скрестила руки, топнула ногой, на лице ее проступило неописуемое выражение. Упрямство, да, но и страшная горечь.

– Ты должен жить.

– Я буду жить.

– Я не могу потерять тебя, Тибо.

– Ты меня не потеряешь.

Но не было на свете слов, которые могли бы успокоить Эму. Тибо подвел ее к королевскому ложу, задернул балдахин, чтобы стереть весь мир. Обнял ее как можно крепче, а она обняла его. С первой их встречи штормы и бури сменяли друг друга, непредсказуемые, жестокие. Качалась палуба, хлопали паруса, небо обрушивалось на волны, а волны – на судно. Но они нашлись и больше не выпустят друг друга. Каждый был другому причалом, твердой землей, жизненной силой.

Вечная любовь сверкала как прежде. И ничто не сможет их разлучить.

49

Рассвет тронул одинокое облачко, затем, один за другим, подсветил розовые камни дворцовых стен. Еще не успела пропеть зарянка, а суета уже началась. Манфред сурово расхаживал по крылу слуг, производя смотр праздничного закулисья. Он вспылил из-за плохо начищенных туфель, накинулся на ниточку, торчащую из свадебной скатерти, как будто судьба короны висела на ней.

Только один человек не участвовал в этой суматохе: Эсме. Ее не пригласили на свадьбу, и она готовилась провести утро верхом на любимом старом дубе. Проклятое колено до сих пор донимало ее, и в отместку она то и дело устраивала ему испытания. Пока Манфред начищал холку чистильщику туфель, она надела новенький плащ и открыла дверь своей комнатушки.

На пороге она столкнулась со слугой, беззвучно протянувшим ей записку на неуместном серебряном подносе.

– Кто вас послал?

– Не знаю, сударыня. Позвонили, и я обнаружил поднос на своем посту.

Эсме взяла записку.

– Мне подождать ответа? – осведомился лакей.

– И кому вы его отдадите?

– Оставлю на своем посту, сударыня, как принято.

Она развернула бумагу и прищурилась. Слова плясали перед глазами. От старания у нее вспотели руки.

«Ведро декоративного колодца».

– Будет ли ответ? – с тревогой повторил слуга, уже предвкушая и без того утомительный день.

– Нет. Спасибо.

Он удалился с подносом под мышкой, а Эсме поморщилась, но смирилась. Прощай, старый дуб.

На декоративный колодец мало кто обращал внимание, по той простой причине, что его почти не было видно. Он весь порос плющом и располагался в неухоженной части парка, где, не считая сорняков, появлялись только влюбленные парочки. В то утро Эсме встретился лишь полосатый кот. Она зарылась в плющ, как в лианы, нащупала на дне ведра мешок, потом расправила листья как было и вернулась к себе. Она вывалила содержимое мешка на пол и, насчитав двадцать два письма, упала духом.

Двадцать два! Все одинаковые: и по размеру, и по шершавой бумаге. Она посмотрела несколько на просвет. Судя по тени от чернил, послания были короткие и, вероятно, одинаковые. Она разложила их по месту назначения: куча в Центр, прорва в Леса, Приморье и на границу Северного Плоскогорья. Ни одного во Френель. Подбоченясь, она прикинула. Задача была невыполнимая. Их тут было на целый день, и это если постоянно срезать. Придется отложить доставку «Оды новобрачным» герцога Овсянского в типографию, да и Зодиак будет совершенно вымотан. Однако делать было нечего. С одной стороны, ее ждала крупная золотая монета, а с другой – угроза всей ее семье; инфернальные шестерни уже затянули посыльную.

Десять минут спустя Лаванда радостно поливала карту Краеугольного Камня и рисовала невыводимое чернильное пятно на городе Ис, а Эсме летела галопом по краю скалистого обрыва, чего не делал больше никто, потому что затем нужно было переплывать Верную вброд.

Тибо тем временем здоровался с Бенуа, сияющим, гордым и навощенным с головы до ног. Каторга! Слуга пересек комнату, стараясь скрыть горделивой поступью свою хромоту, но геморрой и вросший ноготь не давали ему рисоваться. Перед собой он нес новенький, до того накрахмаленный костюм, что казалось, будто в нем уже кто-то есть.

– Завел себе друга, как я посмотрю?

Слуга оглянулся через плечо.

– Я про эту королевскую шкуру.

– О! Ах, сир! Какой восхитительный костюм, не правда ли? Безупречная выделка. Ваш портной превзошел сам себя. Будем облачаться?

– Давай облачимся.

Они прошли в спальню для предварительных процедур: искоренение щетины, вычесывание шевелюры, спиливание ногтей. Когда они наполовину облачились, снаружи у дверей кабинета послышалась громкая возня. Феликс кричал на Овида.