Прощай, Лоэнгрин!

Бумага зашуршала и через мгновение я увидела самые красивые перчатки в своей жизни. Добротная темно-фиолетовая замша изнутри была подбита коротко стриженным мехом, который лоснился на свету.

— О! Какая прелесть…, - подруга вертела мой подарок в руках с таким умилением, что боялась ее прервать. — Он несколько раз как-бы между прочим говорил матери, чтобы та, снабдила тебя чем-то получше брезентовых варежек. Рэгги же реставратор. Для таких людей самым важным всегда были руки.

Глаза Хильды предательски покраснели и она явно сдерживалась, чтобы не шмыгнуть носом.

Подарок и правда был трогательным, вот только надевать это чудо, чтобы таскать дрова, я никогда не решусь.

Впрочем, визит Хильды был для меня сколь информативным, столь и странным, в том плане, что я не могла отделаться от мысли, что облегчение от ее ухода было слишком явным. Я никого не хотела видеть.

На смену вяло текущим мыслям о моем чудесном спасении и странной реакции Рэгворда, пришла спасительная апатия, когда я жаловалась на головную боль и мне давали снотворное. День ото дня я чувствовала себя все лучше, но только физически. В эмоциональном плане, я пребывала на пороге затяжной депрессии.

Теперь я была обязана Рэгворду жизнью, но понятия не имела чем ему помочь. С этим человеком творилось что-то неладное. Строить из себя психоаналитика, я не умела, особенно учитывая, тот факт, что к любому, кто произносил в присутствии Полссона больше десяти слов, он поворачивался спиной и сбегал.

Мысль о том, что в живописной деревушке, меня поджидала реальная угроза смерти, по началу казалось смешной, но чем больше я над этим думала, тем мрачнее представлялось ближайшее будущее.

Пребывание в Швангау создавало внутри меня отчетливое ощущение, словно меня выпотрошили. Противоречивые чувства защищенности и нависшей угрозы, разрывали пополам.

Но, как оказалось, я словно в воду смотрела…

Изнасилование, до недавнего времени представлялось мне чем-то несуществующим и из разряда «с кем-то это случается, но не со мной».

Но чему удивляться, если из списка «Этого со мной точно не случится» навсегда была вычеркнута — смерть в сугробе.

Я вернулась к работе без намека на хромоту и психологических травм.

Весточки от Зорро до сих пор не было, и по этому поводу, я испытывала легкий мандраж. Впрочем, это противное состояние усугубляла и предстоящая встреча с Рэгги, которого я не знала как отблагодарить.

Подаренные перчатки я почему-то не решалась надеть. Телефон для связи с моим спасителем тоже не рассматривался, как способ донести до него слова признательности. Горло начинало сдавливать всякий раз, как я представляла себе грядущий разговор.

За две недели Полссон ни разу не навестил меня, за что я была ему благодарна. Столь странные отношения выбивали из меня больше сил, чем укладка дров в поленницу. И все бы ничего, если не тот факт, что Рэгги избегал меня как только мог. Я не видела его ни в мастерской, ни на кухне…

Даже ночные сопения под дверью, кажется, завершились.

Долгие, холодные ночи в крохотной комнатке покрылись вязкой паутиной бессонницы, которая продолжалась несколько дней, выматывала и требовала определенного результата, чтобы вздохнуть с облегчением.

Решение пришло спонтанно, ближе к полуночи, когда немногочисленные обитатели замка видели десятый сон.

Рэгги поздно возвращался из мастерской. Его приход всегда сопровождали выразительные шаги и громогласный хлопок двери. Только эта краткая негармоничная симфония стихла, я осторожно вышла из своей комнаты. Из-за двери слышалась тихая возня, как бывает когда человек переодевается.

Затягивать не стоило, ведь сказать короткое «спасибо» это не так уж и долго, а потому моя рука тут же взмыла вверх, и глухой стук оборвал все звуки за дверью.

Полссон явно прислушивался. Нерешительность, настороженность и сомнения, буквально витали в воздухе.

— Кто? — внезапно раздался его голос.

— Рэгги, это Лора. Я хотела…

Но договорить я не успела. Меня втащили в узкий дверной просвет удушающей хваткой, чтобы тут же прижать к стене и зажать рот.

Одежда не слетала с моего тела, ее срывали с треском, и почти со злостью. Поэтому меньше чем через минуту, я обнаженной спиной ощущала обжигающий холод каменных стен. Ступор, в который я впала, сбивал с толку, хотя в мозгу уже вырисовалась последовательность действий, после которых мне удастся вырваться и убежать. Кромешная темнота и вой ветра за окном должны были еще больше нагнать страха, но именно его я не чувствовала совсем.

Моя странная покорность обстоятельствам, на миг заставила Рэгворда замереть, словно одержимому человеку, на мгновенье вернули разум.

— Скажешь «нет» и я отпущу тебя, — низкий, чуть хриплый голос раздался совсем рядом с моим ухом.

Я ощущала, как дрожало его тело, то ли от нетерпения, то ли от холода. Камин здесь давно не разжигали, а мужчина был облачен в легкий штаны, которые, видимо, служили ему пижамой.

Широкая ладонь, от которой шел легкий запах лака для дерева, медленно сползла с моего лица. К этому моменту, глаза уже привыкли к темноте, я едва могла различить глаза Рэгворда. Скорее, я просто догадывалась, что смотрю в них, ощущая частое горячее дыхание.

С минуту он ждал ответа, пока сильные руки не обвили мою спину, отстраняя от ледяной стены.

У меня были особые отношения с болью. Многие годы я вырабатывала в себе определенное понимание ее пользы и училась терпеть.

То, что произошло со мной этой ночью, нельзя было назвать любовью или более удобоваримым словом «секс». А в последние годы личная жизнь оставляла желать лучшего, от чего тело приспособлялось, и в данный момент, не успевало реагировать на интимность происходящего, как бы мне этого не хотелось.

Рэгворд мне нравился. Очень!

Испытывать к нему симпатию и желание было легко, сколько раз я ловила себя на том, что любуюсь этим человеком, хотя он далеко не был красавцем. И если бы меня спросили, чем Полссон сводит женщин с ума, я не смогла бы ответить ничего вразумительного.

Правда, интимность интимность рознь. Технически это было очевидное и полноценное изнасилование, за той разницей, что я не сопротивлялась. Да, я всегда любила «по жестче», но…

Ночью не наблюдалось ни малейшего намека на прелюдию или стремление, чтобы партнер испытал удовольствие. Словно Рэгворд вымещал на мне злость, которая копилась слишком долго.

Он остановился только через пару часов, когда от боли я искусала губы до крови. Ну, хоть, кому-то было хорошо. В подтверждении этому, я услышала громогласный храп, едва Полссон перекатился на бок и сгреб меня в охапку, чтобы прижать к себе.

Слишком хорошо я знала, что такое потеря. Это колоссальное распирание в груди, как-будто там засело нечто колючее и отравляющее. Единственным способом заглушить эту пытку была злость или беспамятство. Рэгворду не нужно было ничего объяснять. На пару часов удалось забыть кто я, зачем я здесь и что мне предстоит сделать.