Проще не бывает

На кухне у меня висел очень красивый календарь с замками Луары. По числам месяца можно было двигать красный пластмассовый квадратик, чтобы отмечать текущий день. Было пятое число, а вернуться они должны были двадцать второго. Я сосчитала дни: получилось восемнадцать. Тогда я решила, что день их отъезда и день приезда не считаются: один уже почти прошел, а в другой Жак обязательно позвонит или приедет ко мне, как только окажется в Париже. Разлука сократилась на два дня, что позволило мне относительно спокойно заснуть.

На следующее утро я прежде всего передвинула квадратик, и это простое действие принесло мне странное облегчение. Но в результате я помешалась на времени. Считала часы, оставшиеся до возвращения Жака, умножала их на число минут, а потом вела обратный отсчет, наблюдая за бегущей стрелкой на часах. Даже во сне я видела календарь.

На пятый день я получила открытку от Жака с видом на море и корабликами. Он писал:

"Здесь умер Шелли, моя любимая, но я не последую за ним. Я вернусь, и мы поедем вместе куда-нибудь на север. Если ты ещё не забыла меня, конечно".

Это немудреное послание - первое письмо Жака ко мне - я перечитывала тысячи раз, немножко отвлекаясь от своих бесконечных подсчетов. Но это помогло ненадолго: два дня спустя, стоя в кухне возле раковины, я обнаружила, что пространство вокруг меня сжимается и чернеет, а стрелки часов не двигаются. На меня навалилось чувство невыносимого, животного ужаса, мне хотелось закричать, завыть, разбить что-нибудь, чтобы взорвать этот мрак и безмолвие. К счастью, заплакала малышка, и это вывело меня из ступора.

На следующий день я пересилила себя и повела детей на прогулку. Именно повела: мысль о том, что нужно будет куда-то ехать, внушала мне страх. Я и выходить-то из дома лишний раз боялась, но понимала, что любой мой страх будет несравним с тем ужасом, который я пережила накануне. Конечно, почти у всех людей есть навязчивые страхи, фобии, но все их более или менее успешно скрывают. Придется и мне сделать над собой усилие.

Пройдя по улице несколько сотен метров, я почувствовала себя значительно лучше: словно узник, вышедший на свободу. В августе Париж почти пуст, но и это было к лучшему, тем более что я никогда не боялась жары. Бьянка спала в коляске, Лори семенил рядом со мной, и мне удалось на некоторое время забыть о Жаке. А когда мы добрались до небольшого сквера и я уселась на скамейку в тени платана, то почувствовала себя просто прекрасно. На воздухе время не имеет никакого значения. Почти никакого.

Когда мы вернулись домой, то в почтовом ящике я нашла ещё одну открытку с видом на гавань. Жак писал:

"Мы с тобой поедем на север и будем там страдать вместе, любимая. Здесь слишком хорошая погода".

Я подумала, что эта открытка - награда за мое хорошее поведение и мысленно пообещала себе гулять с детьми каждый день. Конечно, я не выполнила это обещание, но все равно дни стали проходить быстрее и гораздо менее мучительно. Однажды утром я с изумлением обнаружила, что до возвращения Жака осталось не более суток. И тут меня снова затрясло.

Впрочем, моя нервозность имела и вполне конкретную причину: как раз накануне я услышала по радио о сильном пожаре в одном из отелей Довиля. Я не знала, в каком именно остановились Люси и Жак, но предполагала худшее. Так что сутки прошли просто ужасно, а девять часов вечера Жак позвонил мне из автомата. И все прошло.

Для меня важно было не столько услышать его голос, сколько понять, что Жак снова в Париже, в нескольких километрах от меня, и что завтра мы с ним увидимся. Я попросила его быть осторожнее, а он засмеялся и сказал, что уж если ему удалось уцелеть на пожаре... И тут я поняла, как все взаимосвязано и одновременно иллюзорно в этом мире.

Жак действительно приехал на следующее утро в обещанное время. Жанна боялась, что он как-то изменится, что её любовь станет меньше или исчезнет вообще, что мир станет другим. Но ничего не изменилось: Жак взял её за руку и это прикосновение волшебным образом восстановило их прежнюю связь.

– Я так много думал о тебе, - сказал он, переступив вслед за ней порог кухни.
– По несколько раз в день представлял, как ты сидишь тут, бледная и хорошенькая, и грустишь обо мне. И даже не хочешь выйти на воздух.

– А что мне там делать?

– Я бы хотел запереть тебя здесь... Нет, лучше спрятать тебя под каким-нибудь камнем и быть абсолютно уверенным в том, что ты никуда не денешься.

– Ты жесток, - усмехнулась она.

– Возможно. Но тебе запрещается без меня покидать этот дом. Ты должна сидеть и ждать меня, грустить обо мне, тосковать. Надеюсь, ты грустила обо мне?

– О Господи!
– рассмеялась Жанна.
– Я так грустила о тебе, что даже для тебя это было бы чересчур.

– Никогда!
– быстро отозвался он.
– Я хочу, чтобы обо мне тосковали до безумия. Это именно то, что мне нужно.

– Это сумасшествие?

– Да-да, именно это сумасшествие. Я хочу, чтобы без меня обо мне сходили с ума.

– Именно этим я и занималась, - вздохнула Жанна.
– Как приятно получать то, что хочешь, правда?

– Но ведь этого и ждешь, - возразил Жак, легко проводя рукой по её волосам.
– Иначе зачем ждать?

Он привез с собой бутылку красного вина и корзину фруктов. Они пили прямо в кухне, а Лори играл возле них с обычным своим непроницаемым видом.

– Я бы хотел, чтобы поскорее наступила ночь, - произнес вдруг Жак.

И Жанна, которая никогда никому не задавала никаких вопросов, вдруг с изумлением услышала свой голос:

– Ты останешься?

– Разумеется. Неужели я могу бросить тебя?

– Ты бросил. На несколько долгих недель.

– Это не считается, - небрежно отмахнулся он и вдруг спросил: Хочешь уехать со мной?

– Конечно. А куда?

– В Норвегию.

– Почему в Норвегию?

– Это - страна моих предков, страна моей души. Мне кажется, там мы с тобой лучше поймем друг друга. И потом мне нужно туда по делу, так что все прекрасно устраивается. Мы могли бы остановиться в доме моего деда...

– Ты сошел с ума, - слабо запротестовала она.
– И это стоит больших денег...

– Вовсе нет. Дети, конечно, поедут с нами, а тебя я представлю деду как Люси. Он её сто лет не видел и, конечно, ничего не заподозрит.

– Только напишет твоей матери, а она...

– Он пишет моей матери раз в год - на Рождество, - отмахнулся Жак. К Рождеству он все забудет, к тому же письмо будет по-норвежски, а мама уже почти забыла этот язык.

У него был готов ответ на все её возражения. Несколько дней они только и делали, что обсуждали предстоящее путешествие. Жанна воспринимала эти разговоры как любовную игру, потому что даже представить себе не могла две недели, проведенные бок о бое с Жаком вдали от дома. Это было совершенно нереально, несбыточно, чем-то вроде волшебной сказки.