Проще не бывает

– Какое милое растение, - внезапно сказала мать, глядя на засохший сучок в цветочном горшке, который сиротливо притулился на кухонном подоконнике.

Жанна никак не могла решиться его выбросить: на сучке сохранилась пара зеленых черешков, доказывавших, что цветок ещё жив. Но и не поливала уже несколько месяцев, потому что это потребовало бы от неё чрезмерных усилий.

– Правда, милое?
– переспросила Жанна и внезапно развеселилась.

Это и впрямь было смешно: нарочито избегать неприятных разговоров о запущенном доме, о распавшемся браке, о засохшем цветке. Ложь и недомолвки - вот самый приятный стиль общения даже между близкими родственниками.

– Почему ты решила назвать девочку Бьянкой?

– перевела разговор на другую тему мать.

– Потому, что шел снег, - совершенно серьезно ответила Жанна.
– И ещё потому, что мне показалось забавным дать такое имя.

– А вот твой отец хотел бы, чтобы внучку назвали Жюли, - сухо заметила мать.

– Понимаю. Но на самом деле имя выбрал Марк.

Еще одна ложь, ещё один грех. Но так действительно легче жить.

– Здесь какой-то странный запах, - вдруг заявила мать, и Жанна медленно похолодела.

Как она могла забыть о том, что великолепное обоняние всегда было скромной гордостью этой женщины! А если Жак по каким-то причинам сказал неправду? Сейчас все раскроется.

Мать подошла к сундуку, стоявшему возле стены, и неодобрительно сказала:

– По-моему, ты хранишь в нем грязное белье. И, насколько я тебя знаю, не первый год. Столько сил я положила на то, чтобы приучить тебя к аккуратности...

Жанна привычно отключилась и подумала, что худшего, слава Богу, все-таки не произошло. Сундук остался на месте. А белье... В конце концов, оно может полежать ещё какое-то время.

Когда мать, наконец, уехала, Жанна взяла чашку и обильно полила цветок. Лори серьезно следил за ней.

– Думаешь, я его убила?
– спросила Жанна, присев на корточки перед сыном.
– Он умирал от жажды, а я дала ему воды. Можно умереть от такого шока, правда? Но вообще-то убивать не страшно, поверь мне. Страшно бояться убить.

Мальчик промолчал.

Иногда ей казалось, что причина краха её интимной жизни - в неумении сочетать духовную и физическую близость. Она не могла понять, как люди умудряются преодолевать подобные препятствия. Физическая сторона брака внушала ей отвращение, она с радостью забеременела в первый раз, поскольку это давало ей желанную передышку. А когда "отсрочка" закончилась, её отношения с мужем стали стремительно ухудшаться: новая беременность уже ничего не могла исправить.

И вот теперь, сидя в приемной у врача, она понимала, что её отношения с Жаком вот-вот должны перейти в новую фазу, причем зависит это от результатов осмотра. А ничего более унизительного, чем эта процедура в гинекологическом кресле, она и вообразить себе не могла. Тем не менее, приходилось терпеть: терпят же все остальные женщины. И не просто терпят спокойно ждут своей очереди, листают журналы, жуют резинку. Точно ожидают начала сеанса в кинотеатре!

Домой она почти бежала: ей была невыносима мысль о том, что Жак ждет её там, в пыльной, душной, неубранной квартире. Еще издали она увидела его в окне: он стоял с малышкой на руках. Ждал...

– Как ты долго!
– сказал он вместо приветствия.
– Я волновался.

– Прости, так получилось...

– Что сказал врач?

– Сказал, что все в порядке.

– Я и не сомневался.

– А я сомневалась. То есть боялась... Ну, ты понимаешь.

Он понимал. Он прекрасно понимал её даже тогда, когда она молчала. А так случалось все чаще и чаще. Вот и в этот вечер им нечего было сказать друг другу, они дожидались последнего кормления Бьянки. Жанна шила, и тишину в доме нарушал лишь звук иглы, протыкавшей материю.

– Почему ты сидишь со мной?

– внезапно спросила Жанна.
– Почему остаешься на ночь? Почему так долго ждал меня?

Любой другой лишь пожал бы плечами: такие вопросы не требовали ответа. Но Жак ответил:

– Потому, что ты такая замечательная. И ещё потому, что я тебя люблю.

– Это не ново, - кокетливо возразила она.

– Мне кажется, что ново, - серьезно ответил он.

Поднимаясь наверх, чтобы накормить ребенка, Жанна подумала о том, что она слишком спокойна. Нельзя быть такой безмятежной после всего, что она перенесла, нельзя улыбаться, храня в душе такую тайну, нельзя брать на руки невинного ребенка... Она вообще не имела права давать кому бы то ни было жизнь после того, как...

Жак вошел в комнату и она тут же забыла все свои страхи. Теперь она боялась другого: предстоящего им испытания близостью. Точнее, она боялась, что её холодность, неумелость испортят те прекрасные и чистые отношения, которые успели сложиться между ними...

Несколько часов спустя, ошеломленная и опустошенная, она лежала рядом с Жаком, пытаясь унять сумасшедшее биение сердца. Испытанное ею было слишком новым, слишком острым, слишком сильным...

– Ты совсем не сделал мне больно, - с изумлением прошептала она.

– Как я мог? Я так люблю тебя.

– И я - тебя, - выдохнула она, уже засыпая.
– И я так люблю тебя...

Конечно, я рассказала не всю правду, да и как мне решиться это сделать? Оправдания моим поступкам найти невозможно, но я не хочу, чтобы меня судили слишком строго. Не хочу, чтобы меня судили вообще! И ведь я не солгала, просто кое о чем умолчала.

Я хотела Жака и я его получила. Но все было не так просто. Да и что может быть простым в таком чувстве, как любовь? Я могла сознаться только в своем безумном страхе потерять любимого. Я боялась, что он может умереть. Потому что я знала: это возможно.

Конечно, я могла бы подробнее рассказать и о моих чувствах к новорожденной дочери. Но не считаю удобным смешивать чувства к ребенку от одного мужчины с любовью к другому. Да, для меня не слишком важно, кто отец ребенка, главное - материнский инстинкт, который заставляет женщин одинаково относиться ко всем своим детям. Но мне приятно было видеть, как Жак держал малышку на руках: тем самым он как будто подтверждал свою любовь ко мне.

А Люси? Может показаться странным, но мы с Жаком никогда не говорили о ней, даже не упоминали её имени. Я даже готова была поверить в то, что Люси оставалась в неведении о моих отношениях с её мужем. Мне было абсолютно неинтересно, как он объясняет ей свои постоянные отлучки. Иногда ночью я вспоминала о своей кузине, чтобы... тут же забыть о ней. У меня были мои дети, был Жак, остальным не было места даже в моих мыслях.

Примерно так же обстояло дело и с Марком, моим мужем. Кому-то могло показаться, что я должна непрерывно думать о нем, но это было не так. Он исчез - и я забыла о нем, и о том, что для этого сделала.

Может показаться, что я люблю одиночество, купаюсь в нем, наслаждаюсь им. И это неверно. Я не дура и не сумасшедшая, чтобы любить это состояние, наоборот, оно приводит меня в ужас, но... Но я никогда ничего не делала, чтобы избежать одиночества. И впредь не собираюсь.

Понять меня, пожалуй, могла бы только Люси: так много внутреннего сходства было между нами. Наверное, я и полюбила Жака потому, что она любила его. Понимаю, что звучит это нелепо и даже кощунственно, но это так. И вообще, Жак - это проявление ко мне Божьей милости, незаслуженной милости.