Прошлое и будущее

Я уверен, что торговый флот, расставшись со мной, скорее выиграл, чем проиграл. Аужя-то! Точка — точка — точка, тире — ти- ре — тире, точка — точка — точка [12] . Обожаю море, но я люблю плавать в нем, а не выстукивать точки и тире. Мне нужна была отдушина, какое-то отвлекающее средство. Чтобы отдохнуть от строгих нравов школы на улице Луны, я провожал Аиду в театр варьете, где она занималась на курсах драматического искусства, которые давал Жан Тисье. Все, кто ходил туда, обожали искусство и мечтали о более радостном будущем, чем точка — точка — тире.

12

SOS.

«Буриданов осел», «Единственный» и другие классические пьесы вызывали у меня необыкновенное волнение, я дрожал от нетерпения, мечтая пройти прослушивание и вновь очутиться на сцене. Но ситуация была напряженная, театр переживал сложный период, и пришлось искать другие варианты. Точка- точка — точка — тире…Вот повезло, школу закрывают!

Странная война, проклятая война

1939 год. Германия захватила Польшу. Отец, догадываясь, что дело пахнет керосином и скоро возникнет дефицит самых необходимых продуктов питания, решил, что пора делать припасы. Поэтому мы отправились закупать растительное масло, сахар и дробленое зерно — дзавар. В те времена французские потребители не знали, что это такое, они еще не успели привыкнуть к ближневосточной кухне. Сахар, растительное масло и дробленое зерно хранятся очень долго. По мере того, как нужные нам продукты появлялись в магазинах, мы покупали их и складывали про запас. А потом началась «странная война». Мы были уверены, что, раз Германия не атакует, значит, она неплохо осведомлена о политической ситуации. «Пятая колонна» наверняка делала необходимые донесения. «Пятая колонна», «пятая колонна» — все говорили только об этом. Они уже здесь, они уже там, осторожно — и стены имеют уши! Поговаривали о том, что «пятая колонна» уже давно проникла в наш государственный аппарат. Тише, будьте осторожны, вас могут услышать враги! Впоследствии оказалось, что невидимая, гипотетическая «пятая колонна» не была изобретением французской военной пропаганды, она действительно существовала. Ее члены давно жили во Франции, смешавшись с местным населением, говорили на прекрасном французском языке без акцента, вели тот же образ жизни, ели и пили то же, что и мы все, обзавелись друзьями среди соседей. Во время оккупации они подняли головы. Во время «странной войны» сбросили штатскую одежду и надели военную форму, в основном форму гестапо. Французы думали: «Слава богу, что наша страна владеет новейшей военной техникой, поэтому мы оставим мокрое место от этих бошей, тевтонцев, тупоголовых, немчуры, фрицев — такими пренебрежительными прозвищами мы с удовольствием награждали их. И вдруг оказалось, что немцы атакуют. Началась война — немецкие войска наступали, ничто не могло остановить их, парашютисты падали с неба… Мы бы прекрасно обошлись без этого дара небес. Неприступная линия укреплений Мажино на восточной границе растоптана, уничтожена. Немецкие солдафоны форсированным маршем продвигаются в направлении «большого Парижа». «Мы будем сушить белье на линии Зигфрида [13] !» Как бы не так, Шарль! Отец решил записаться во французскую армию. Мы поехали провожать его на Аустерлицкий вокзал. Когда поезд ушел, мама, Аида и я в растерянности стояли на платформе и плакали.

13

Система немецких пограничных укреплений, возведенных на западной границе Германии.

Париж сходит с ума, Париж паникует, Париж пустеет. В направлении вокзалов, особенно Аустерлицкого, настоящее столпотворение. Люди оставляют все, главное — скорее бежать из города. Наши журналы неоднократно предупреждали о том, что все немцы кровожадны, они отрубают руки взрослым, убивают детей, насилуют женщин. Это было паническое бегство. Те, кто приезжал на велосипедах, бросали их прямо у вокзала. Их там были сотни — старые, новые, детские, мужские и женские. Мы с приятелями со сквера Монтолон несколько раз съездили туда- обратно, набрали как можно больше велосипедов, решив подождать, пока восстановится спокойствие, а затем перекрасить и продать их. Надо же как-то выживать!

До отправки в полк отец предупредил: что бы ни случилось, ни в коем случае не уезжать из Парижа. Это был разумный совет, учитывая то, как пострадали французы, которые бросились в бегство по дорогам страны. Перед тем как отправиться на фронт, отец был расквартирован в Сетфоне, на юго — западе Франции, вместе с шестью тысячами других добровольцев, русских, армян и евреев. Он вез с собой свой тар [14] и, поскольку был приписан к кухне, готовил для рядового состава русские и армянские блюда вместо обычной армейской бурды. По вечерам, после ужина, давал небольшие концерты на многих языках к большой радости окружающих.

14

Щипковый музыкальный инструмент

Потом вымуштрованная и грозная германская армия захватила север Франции, словно стая хищных птиц набросилась на Париж и очень быстро заняла большую часть страны.

Шагая на прямых ногах, затянутые в кожу, в касках, сапогах, зеленой униформе, величественные и холодные, точно роботы, эти боги — герои пришли, чтобы установить новые порядки. Они пришли из холодных краев Восточной Европы, надменные, с новейшей военной техникой, чтобы захватить нашу землю, чтобы покорить, онемечить, дисциплинировать нас. Нас — свободный романский народ, который в вопросах войны скорее дилетант, чем воитель. Они пришли нас завоевать, приобщить к цивилизации, высветлить наши волосы и глаза, чтобы мы лучше вписывались в идею чистоты расы, которую они отстаивали. Мы видели, как шествовали по улице Лафайет их отборные войска. Люди застывали вдоль тротуаров, мужчины и женщины плакали, глядя, как колонны чужеземных войск топчут, оскверняют землю нашей столицы. Возвращались домой, низко опустив головы, проклиная лживую политику правительства. Мы же волновались еще и потому, что не было вестей от отца, но надеялись, что он жив, здоров и в скором времени вернется домой.

Мелкая торговля

И это еще не все, потому что в отсутствие отца надо было выживать. Каждому известно, что для выживания в первую очередь необходимо что-то есть. Но что делать, если ты не коммерсант, да и вообще безработный? Для начала я изъял из нашего резерва плитки шоколада весом по 125 грамм, одна только обертка которых весила не меньше 35 грамм. Когда весь запас был исчерпан, закупил партию чулок из искусственного шелка, у которых, стоило натянуть их на руку, неизбежно спускались петли. Взгромоздившись на велосипед с набитыми мешками, я отправлялся к въездам в Париж, где грузовики оккупационной армии останавливались, прежде чем проехать в столицу. Немцы, долгое время лишенные подобных товаров, мгновенно раскупали их. Я же получал оккупационные марки и ускользал быстрее петель на чулках: если бы кому-то из наших дорогих серозеленых пришло в голову распаковать покупки, меня бы живо упекли в концлагерь!

Когда стало невозможно найти товары, способные заинтересовать оккупантов, пришлось искать другие предметы первой необходимости из тех, что трудно раздобыть. К счастью, существовал «натуральный обмен». Можно было обменять велосипедную шину на четверть фунта масла, литр подсолнечного масла — на два метра ткани. Но еще была возможность торговать обувью, этим занимались очень многие. Мой друг и импресарио Жан — Луи Марке, когда ему удавалось приобрести одну или две пары по сходной цене, вызывал меня, говоря, что ему встретился месье Гошик, и что сей господин настаивает на встрече. «Гошик» по — армянски означает «обувь», так что в качестве шифра мы использовали слова своего родного языка. Конечно, это был так называемый «черный рынок», но, поскольку и времена тогда были «черные», нам можно простить это за давностью лет. Участие в тех мелких торговых операциях не превратило нас в негодяев — спекулянтов, наживающихся на войне, мы были всего лишь изворотливыми мальчишками, пытавшимися выжить.

Однажды вечером раздался стук в дверь. Перед нами, улыбаясь, стоял бородатый и всклокоченный отец. Ему удалось незаметно уйти от победителей, собиравшихся захватить в плен солдат его полка, чтобы отправить их в концентрационные лагеря или на фермы и заводы Германии. Мы в очередной раз переехали, теперь на улицу Наварен, 22, все в том же IX округе Парижа.

Потом был германо — советский пакт, внесший раскол в ряды коммунистов. «Наши» не допускали даже мысли о возможности переговоров с врагом. Мало — помалу начали формироваться группы Сопротивления. Мисак Манушян, ставший одним из его руководителей, а также мои родители оказывали посильную помощь, пряча у себя евреев, скрывавшихся от преследования участников Сопротивления, русских и армян, которые были насильно завербованы в вермахт и с помощью коммунистов дезертировали. Они заходили в дом на улице Наварен в военной форме, а выходили оттуда неприметными штатскими, в одежде, которой мы их снабжали. Моей задачей было избавляться от униформы. С наступлением темноты я отправлялся подальше от нашего района и выбрасывал ее в канализацию. И лишь однажды спрятал в подвале форменные кожаные сапоги. Юношеское легкомыслие: случись в доме обыск, этого было бы достаточно для нашей депортации.

Кстати, люди из французской полиции, присланные гестапо, однажды все же постучались к нам в дверь. По счастью, нас предупредили об этом визите, и мы вдвоем с отцом спрятались в маленькой гостинице на другой стороне улицы. Мы знали, что эти господа являются только на заре, до окончания комендантского часа. Они приходили еще два или три раза, а в одно прекрасное утро нагрянуло гестапо. Отцу пришлось бежать в Лион к родственникам. Месяц спустя, когда все улеглось, он вернулся на улицу Наварен.

Что стало с теми армянами, русскими, азербайджанцами и людьми из других советских республик, которым помогала наша семья? Мы больше ничего не слышали о них. Говорят, что солдаты, попавшие в плен, закончили дни в ГУЛАГе. «Отец всех народов» весьма своеобразно отблагодарил своих детей.

Мелкие ремесла

Война сделала большинство артистов безработными. Мне, чтобы пережить это, пришлось начать с уличной торговли газетами. Без лицензии нельзя было ставить прилавок, поэтому я забирал газеты на улице Круассан и торговал на ходу, двигаясь в сторону Елисейских полей, откуда шел назад тем же маршрутом с новой пачкой газет. Я боялся только одного — краснея от стыда, столкнуться с кем-нибудь из собратьев по актерскому ремеслу. К моему счастью, это произошло всего однажды, когда Рэй Вентура купил газету и оставил чаевые, но он не был со мной знаком. Отец возобновил лицензию, и мы снова стали ярмарочными торговцами. Теперь у нас была работа, но приходилось вставать очень рано. Летом — еще куда ни шло, а зимой было очень тяжело вылезать из кровати. Мы шли к Олида закупать товар — чесночную колбасу, которая в те голодные годы продавалась очень хорошо. Не стоит забывать, что тогда любую мелочь можно было купить только по продовольственным карточкам. В пять часов утра, наспех проглотив завтрак, отец садился на велосипед с небольшим прицепом для перевозки нашего скудного товара. Я устраивался на раме, и мы рулили на предельной скорости, чтобы как можно скорее добраться до одного из открытых государственных рынков районов Сен — и-Марн или Сен — и-Уаз. Поскольку наша лицензия не давала права торговать на парижских рынках, мы каждый день меняли место торговли. Надо было приехать достаточно рано, потому что лучшие места приходилось брать приступом. Чаще всего «давали на лапу» местному начальнику, порой было достаточно оставить ему одну — две колбаски. Установив прилавок, терпеливо ждали покупателей. Отец знал хороший способ быстро и выгодно продать товар. Он жертвовал несколькими колбасками и, держа в руке длинный нож, с криком: «Попробуйте, попробуйте!» раздавал ломтики колбасы покупателям, проходившим по рынку в поисках продуктов, которыми можно пополнить шкафчики для провизии. «Попробуйте!» Людям это нравилось, никто из других продавцов не жертвовал своим товаром, слишком редким и дорогим по тем временам. «Попробуйте, попробуйте!» Торговля шла хорошо. Конечно, когда я говорю «хорошо», это не значит, что мы зарабатывали огромные деньги — лишь то, на что можно прожить в ожидании, надежде и мечтах о лучшем будущем. Вскоре колбаса, продукт достаточно редкий, и вовсе стала «военным трофеем», который уже нигде нельзя было найти. Тогда мы стали торговать обувью, но вскоре пришлось бросить и это занятие, поскольку обувь продавалась намного хуже, чем колбасные изделия. Здесь нельзя было поиграть в «Попробуйте, попробуйте!», и покупатели не спешили раскошелиться. Нам с отцом пришлось искать другую работу, ему — в ресторанном деле, а мне — на сцене.

Чего не стоит делать, чтобы заработать на кусок хлеба

Обосновавшись в Париже, немцы захотели всей той показной роскоши, которой издавна славилась наша столица: «Gross Pariss [15] , музик, шампань, симпатичные матмазель». Мало — помалу кабаре стали открываться для посетителей. Меня пригласили в клуб «Жокей» на Монпарнасе, куда я добирался на роликовых коньках. Ночью возвращался на улицу Наварен все на том же средстве передвижения, тогда еще достаточно редком. Поначалу немецкие патрули, проверявшие наличие ausweis [16] у тех, кто болтался на улице, останавливали меня. Но потом стали узнавать звук роликов и, зная, что мои документы в порядке, оставили в покое.

15

Большой Париж (нем.).

16

Пропуск (нем.).