Простофиля Вильсон

Вильсон морщился от назойливой и не очень-то вежливой болтовни, и гости сострадательно поглядывали на него. Они правильно решили, что лучший способ помощи Вильсону - это принять все услышанное всерьез и с уважением; и вот, пропустив мимо ушей довольно плоские остроты Тома, Луиджи сказал:

– За время наших странствий мы немного познакомились с хиромантией и отлично знаем, какие изумительные тайны может она раскрыть. Уж если это не наука и не одна из самых великих, тогда не знаю, чем ее и считать. На Востоке, например...

Поглядев на него удивленно и с недоверием, Том сказал:

– Вы называете это шарлатанство наукой? Да вы, верно, шутите!

– Нисколько. Четыре года назад нам прочитали всю нашу жизнь по руке, как по книге.

– То есть вы хотите сказать, что это было похоже на правду?

– спросил Том, уже не так недоверчиво.

– Еще бы!
– ответил Анджело.
– Нам описали наши характеры с такой изумительной точностью, что мы и сами не сумели бы сделать это точнее. И вдобавок прочли по руке два-три события, о которых, кроме нас, не знала ни одна душа.

– Впрямь колдовство какое-то!
– воскликнул Том, загораясь любопытством.
– Ну, а как насчет будущего, это вам тоже правильно предсказали?

– В общих чертах довольно правильно, - ответил Луиджи.
– Кое-какие события в самом деле совершились, как было предсказано, причем наиболее важное из них - в том же году. И некоторые мелкие предсказания исполнились тоже, хотя кое-что и не исполнилось и, возможно, даже никогда не исполнится; впрочем, я скорее буду удивлен, если это не случится, чем наоборот.

С Тома слетело все шутовство: то, что он услышал, произвело на него сильнейшее впечатление. Он сказал, как бы извиняясь:

– Дэв, я не хотел умалить вашу науку: я просто болтал, скажем прямо, трепал языком. Мне ужасно хочется, чтобы вы взглянули на их ладони. Ну, пожалуйста, прошу вас!

– Ладно, я готов исполнить твою просьбу, но помни, что я ведь не имел возможности стать знатоком этого дела, да я и не претендую на особый опыт. Если какой-нибудь случай из прошлого более или менее явно отпечатался на ладони, я обычно могу его обнаружить, но прочее частенько ускользает от меня, - не скажу, что всегда, но довольно часто. Что же касается предсказания будущего, то здесь я себе не очень-то доверяю. Не думайте, что я каждый день занимаюсь хиромантией, отнюдь нет. За последние пять-шесть лет я не обследовал даже пяти-шести рук; понимаете, люди начали подшучивать, и я решил это дело бросить, покуда не кончатся пересуды. Давайте условимся так, граф Луиджи: я попытаюсь прочесть ваше прошлое, и если сделаю это успешно... нет, все равно, даже тогда я не стану касаться будущего: пусть этим занимаются специалисты.

Он взял руку Луиджи.

– Погодите, Дэв, - сказал Том.
– Пока не начинайте! Граф Луиджи, вот вам карандаш и бумага. Запишите здесь то самое важное событие, которое, как вы говорили, было вам предсказано и совершилось в том же году. Запишите это и дайте мне, чтоб я смог проверить Дэва.

Загораживая рукой бумагу, чтобы другие не увидели, что он пишет, Луиджи нацарапал несколько слов и, сложив листок, подал его Тому со словами:

– Если он угадает, я скажу вам, и вы прочтете.

Вильсон погрузился в изучение ладони Луиджи - нашел линию жизни, линию сердца, линию головы и так далее и проследил их связь с паутиной более тонких и малоприметных линий, расходившихся в разные стороны; он пощупал мясистый бугор у основания большого пальца и отметил про себя его форму, а также той части ладони, которая находилась между запястьем и основанием мизинца; потом внимательнейшим образом осмотрел все пальцы, их форму, соотношение между собой и то, как они располагаются, когда рука находится в состоянии покоя. Остальные трое наблюдали эту процедуру, затаив дыхание: все они склонились над ладонью Луиджи, ни единым звуком не нарушая тишины. А Вильсон уже во второй раз, но все так же внимательно, обследовал ладонь и только потом начал излагать результаты своих наблюдений.

Он описал характер Луиджи, его наклонности, симпатии и антипатии, стремления и маленькие чудачества, и все это так, что Луиджи стал морщиться, а остальные - смеяться. Впрочем, оба брата заявили, что портрет написан мастерски и очень похож.

Затем Вильсон приступил к описанию жизни Луиджи. Он говорил осторожно, с запинкой, медленно водя пальцем по главным линиям ладони, время от времени задерживаясь на какой-нибудь "звездочке" и пристально разглядывая все линии по соседству с ней. Он назвал два-три прошлых события, и Луиджи подтвердил правильность его слов. Обследование продолжалось. Внезапно Вильсон удивленно поднял голову.

– Вот здесь отмечено одно событие, о котором вам, вероятно, не хотелось бы...

– Ничего, говорите!
– добродушно сказал Луиджи.
– Обещаю вам, что меня это не смутит.

Но Вильсон все еще колебался и не знал, что ему делать. Потом сказал:

– По-моему, это слишком деликатное дело. Лучше уж я напишу или шепну вам на ухо, и тогда вы сами решите, говорить ли мне об этом, или нет.

– Отлично, - согласился Луиджи, - пишите!

Вильсон написал что-то на листке бумаги и отдал Луиджи, тот прочел и обратился к Тому:

– Мистер Дрисколл, разверните-ка ваш листок и прочтите его вслух.

Том прочел:

– "Мне было предсказано, что я убью человека. Это совершилось в том же самом году". Ах ты черт!
– воскликнул он.

Затем Луиджи дал ему записку Вильсона и сказал:

– А теперь прочтите вот это!

Том прочел:

– "Вы убили кого-то, но я не могу разобрать, мужчину, женщину или ребенка".

– Ого!
– воскликнул Том в изумлении.
– Первый раз в жизни слышу что-нибудь подобное. Выходит, своя собственная рука - смертельный враг! Подумать только - на руке остаются следы самых глубоких, можно сказать, роковых тайн, и эта рука-предательница готова выдать их первому встречному, промышляющему черной магией! Но зачем же вы показываете свою руку, если на ней написаны такие страсти?

– А мне-то что?
– спокойно сказал Луиджи.
– Пусть знают! У меня были основания убить этого человека, и я ни о чем не жалею.

– Что же это за основания?

– Ну... в общем, он это заслужил.

– Я вам сейчас расскажу, почему он его убил, раз он сам не хочет, взволнованно заговорил Анджело.
– Он это сделал, чтоб спасти мою жизнь, вот почему. Значит, это был благородный поступок, а не то, что надо таить.

– Правильно, правильно!
– сказал Вильсон.
– Если это было сделано для спасения жизни брата, то это был великий и благородный поступок.

– Полноте!
– возразил Луиджи.
– Мне очень приятно это слышать, но на поверку тут нет ни бескорыстия, ни великодушия, ни героизма. Вы забываете об одном: допустим, я не спас бы жизни Анджело, что стало бы тогда со мной? Если бы я позволил тому человеку убить его, он наверняка убил бы и меня тоже! Значит, я спас собственную жизнь.

– Ну, это одни слова!
– сказал Анджело.
– Уж я-то тебя знаю и не поверю, что ты тогда хоть на миг подумал о себе. У меня хранится оружие, которым Луиджи убил этого человека, когда-нибудь я вам его покажу. Этот кинжал, еще до того как он попал в руки Луиджи, имел свою долгую историю. Его подарил моему брату индийский раджа, гаеквар Бароды{370}: кинжал этот хранился в его семье не то двести, не то триста лет. Им было убито довольно много дурных людей, которые нарушали покой самого раджи и его предков. На вид оружие это ничем особенным не отличается, разве только тем, что оно не похоже на обычные кинжалы или ножи, - сейчас я вам его нарисую.
– Анджело взял лист бумаги и принялся быстро чертить.
– Вот так: широкий, зловещего вида клинок, с краями, острыми, как бритва. На клинке выгравированы знаки и имена прежних владельцев. Я добавил сюда имя Луиджи латинскими буквами и изобразил, как видите, наш герб. Обратите внимание, какая у него странная рукоять. Она сделана из цельной слоновой кости и отполирована, как зеркало, длина ее - четыре-пять дюймов, она круглая и толстая, как кисть мужской руки, а сверху плоская, чтобы удобнее было упираться большим пальцем; вы хватаете кинжал, кладете на это место большой палец, заносите над головой и ударяете сверху вниз. Гаеквар показал нам, как им пользоваться, когда дарил его брату, и в ту же самую ночь Луиджи пришлось воспользоваться этим оружием, а у гаеквара стало одним слугой меньше. Ножны кинжала отделаны великолепными драгоценными камнями. И, конечно, ножны гораздо интереснее, чем сам кинжал.