ПСС

».

Это, впрочем, написал всё тот же Лосев всё про того же Бродского.

Да и то правда: какого ляха почтенному американскому профессору писать про Емелина?

«Вот трясут мои плечи / Эй, мужчина, не спать! / Остановка конечная! / Вылезай, твою мать! Из автобуса в вечер я / Неуклюже шагнул, / Взяв клеёнчатый клетчатый / Челноковский баул. / И от станции в сторону / Я побрёл вдоль оград, / Где стоит над заборами / Ядовитый закат <…> Под свинцовыми тучами / Возле мутной реки / Эти люди живучие / Словно те сорняки. / Налетали татары ли / Лютой смертью в седле, / Царь с князьями-боярами / Хоронился в Кремле. / Чтоб со стен белокаменных / Наблюдать, как горят / Городские окраины, /Слобода да посад».

Прав, однако, покойный Лосев: иногда кажется, что поэт не может остановиться.

И поистине бесконечно число открытых и скрытых цитат, намёков на другие тексты, пародий.

Помните, кстати, как там, в первоисточнике?

«Но порубленный саблей, / Он на землю упал, / Кровь ей отдал до капли, / На прощанье сказал: / «Ни страны, ни погоста / Не хочу выбирать. / На Васильевский остров / Я приду умирать…»

Я прекрасно понимаю, что само по себе сопряжение имён Бродского и Емелина кажется кощунством: Емелин и Ерёменко — это ещё куда ни шло (благо про Ерёменко все забыли); Ерёменко и Бродский — вроде бы ничего, вот только не «покатит» на западную аудиторию; но чтобы Емелин и Бродский???

Однако не всё так просто.

Смолоду (даже съюну) Иосиф Бродский избрал для себя тактику двойного поэтического позиционирования: его лирический герой — и Небожитель (или человек, разговаривающий с Небожителем; в иудейской традиции — борющийся с Богом), и уличная шпана.

Как минимум человек, разговаривающий на языке уличной шпаны.

Человек, разговаривающий с Небожителем на языке уличной шпаны.

Человек, иногда разговаривающий с Небожителем на языке уличной шпаны.

Уберите из предыдущего предложения слово «иногда» — и получится случай Всеволода Емелина.

«У военкомата Крашенных ворот / Знают все ребята, / Как берёшь ты в рот. / Как, глотая сперму, / Крутишь головой. / Я твой не сто первый / И не сто второй. / Всем у нас в квартале / Ты сосала член. / Нет, не зря прозвали / Тебя Лили Марлен. / Но пришла сюда ты / На рассвете дня / Провожать в солдаты / Всё-таки меня <…> Эх, мотопехота — пташки на броне, / Ждите груз «двухсотый» / В милой стороне. / Снайпершей-эстонкой / Буду ль я убит, / Глотку ль, как сгущёнку, / Вскроет ваххабит».

Умный Лосев состоялся как поэт только потому, что подобрал у Бродского именно эту «шпанистую» повадку, но у него в стихах она всё же выглядит чрезмерным насилием над мягкой натурой прирождённого «ботаника».

А тем, кому предложенное мною сопоставление по-прежнему кажется притянутым за уши, я бы посоветовал сравнить «глотку, вскрытую, как сгущёнка», скажем, с «нарезанными косо, как «Полтавская», колёса» (поздний — а не ранний! — Бродский, «Представление»).

Отправив современную ему русскую поэзию в деревенскую печь, Бродский пощадил (по рассеянности, из пренебрежения или осознанно? Не знаю) вот эту вот внешне жалкую уличную бомжевато-бомжовую растопку: поломанные ящики, картонные коробки, промасленную ветошь, палые листья…

Не дожёг!

Оставил, так сказать, горе-наследничкам.

Бродский оставил, Лосев поворошил, а Емелин подобрал и разжёг!

Но Емелин, разумеется, не поэт.

Вы сказали!

Если все вы поэты, то Емелин, разумеется, не поэт!

Ну а если нет, то нет.

Или таки да?

Или всё-таки?

«Не бил барабан перед смутным полком, / Когда мы вождя хоронили, / И труп с разрывающим душу гудком / Мы в тело земли опустили. / Серели шинели, краснела звезда, / Синели кремлёвские ели. / Заводы, машины, суда, поезда / Гудели, гудели, гудели. / Молчала толпа, но хрустела едва / Земля, принимавшая тело. / Больная с похмелья моя голова / Гудела, гудела, гудела».

То-то, блин, то-то!

Владимир Бондаренко ЗАМЕТКИ ЗОИЛА

Вот уж точно, Всеволод Емелин — человек из народа. Поэт из народа. "Как лесковский Левша". Мне кажется, в последних интервью и иных поздних стихах он стал подыгрывать либеральной тусовке. Мол, никакой он не экстремист, не противник геев, не скинхед. И вообще ничего всерьез не пишет. Впрочем, и наш человек из народа, особенно нынешнего люмпенизированного народа, тоже, останови его мент, или напряги чиновник, легко откажется от всех своих слов, лишь бы его не трогали. Каков народ, таковы и народные поэты. Иных у нас нет. Остальные — или псевдонародные поэты, или так называемые филологические поэты, которых, мне кажется, мы с Емелиным одинаково ненавидим. Разве что критик напишет и отказаться от своих слов не может. А Всеволод Емелин на любые свои экстремы скажет, что это его лирический герой так считает, а он сам своего героя очень даже осуждает. И взятки с него гладки. "Мели Емеля, твоя неделя…" На самом деле, врёт всё Емелин в этих своих поздних оправдательных интервью, так и хочется, видно, ему к пятидесяти годам оказаться, может, даже лауреатом какой-нибудь премии, признанным поэтом. Осторожненько отодвигается от своих же героев, которые сегодня уже вовсю господствуют в нашем растерзанном обществе.

На самом деле, все его маски — ложь, лирическая крыша. Читайте его голеньким, без прикрытий, и воспринимайте всё, что он пишет, и вы увидите достаточно цельную личность, уже готовую к традиционному русскому бунту.

Людям вбивают в темя

Что, мол, псих, пироман.

Нет, наступило время

Городских партизан…

От народа голодного,

От народа разутого

В пояс низкий поклон вам,

Робин Гуды из Бутово.

Нет, не хочется считать такие яркие, мятежные стихи какой-то постмодернистской иронией. Кондопоги, Астрахани, Пикалёво уже встречаются всё чаще и чаще. Никаких Путиных не хватит усмирить и ублажить эти готовые по всей Руси очаги бунта. А Всеволод Емелин, как горьковский Лука (мой любимый со школьных времен герой), как Василий Блаженный всем говорит истинную правду, всех подталкивает к подвигам. Емелин — не открытый главарь и бунтарь, как Эдуард Лимонов, которого он высоко ценит (может, за те качества, которых не хватает самому), Емелин — подпольный городской партизан, скрытник, которому дано чувствовать в себе народное мировосприятие, дан редчайший природный дар реализовывать эти народные гроздья гнева в простые до гениальности, понятные всем и зажигающие, как в былые времена, сердца многих людей, особенно среди русской молодёжи стихи. Он может посмеиваться, ёрничать в поездках за бугор вместе с правильными пидарастическими поэтами, мифологизировать своё же творчество. Но оно ему уже не подвластно. Сколько бы раз ни отрекалась Лени Рифеншталь от своих фильмов, они жили и живут. Как бы ни отрекался поздний Окуджава от своих же строк "А нам нужна одна победа… Мы за ценой не постоим", эту песню поют, не считаясь с мнением автора. Так и Всеволод Емелин становится главным поэтом современной России не благодаря своим разукрашенным мифам — какое дело нашему нынешнему читателю до любой мифологии?! — а благодаря понятным и близким его душе призывам и воспоминаниям. Это такие же , как поэт, обманутые дольщики, вкладчики, обманутые жители обманутой державы, когда-то потешавшиеся над Брежневым, сейчас горько вспоминают:

Не знала планета подобной страны,

Где надо для жизни так мало,

Где все перед выпивкой были равны —

От грузчика до адмирала…

Всеволод Емелин — настоящий русский почвенник. Но это уже почвенничество барака, общаги, почвенничество развалившейся хаты и заброшенного, заросшего огорода.