Пустой гроб

— Мой сын! — возопила Амели, — Мой сын жив, а человек, спасший его от гибели, вырвавший из когтей смерти, это…

В дверь кабинета постучали, и она замолчала; судья, опасаясь какого-нибудь сюрприза, кинулся в другой конец комнаты узнать, в чем дело.

Приоткрыв створку двери, судья увидел судебного исполнителя Доминика с запечатанным пакетом в руке.

— Это еще что такое? — рассерженно спросил судья. — Мне сейчас некогда.

Но Доминик знал, что делал, и Себастьяну Перрону пришлось это признать. Ибо в ответ прозвучало:

— Это от вашего личного знакомого, господин председатель.

Судья сразу все понял.

— Мариус, — прошептал он и, взяв пакет, хлопнул дверью перед носом у Доминика.

Судья с облегчением вздохнул. Давно уже си тревожился и с нетерпением ждал вестей от человека, которого почитал старинным своим приятелем, другом детства.

Эти известия, должно быть, и содержались в письме, которое он теребил в руках, радуясь, что получил его как нельзя более кстати.

Не стесняясь присутствием Амели, Себастьян Перрон судорожным движением сорвал печать красного воска, извлек из конверта лист бумаги и приступил к чтению:

«Мой бедный друг.

Я произвел порученное тобой расследование — опасения твои были обоснованны. Люди, к которым ты отослал меня, плохо присматривали за ребенком, он исчез; они же утверждают, что не виноваты и подали жалобу в жандармерию, дабы защитить себя от возможных преследований. Ты сам поймешь, в чем дело, когда узнаешь детали. Во всяком случае, ясно одно — на ферме папаши Клемана ребенка нет, а в округе ходит слух, будто он утонул. На днях я загляну к тебе, бедняга, и мы обсудим это прискорбное приключение.

Любящий тебя Мариус»

Пальцы судьи задрожали, письмо выскользнуло из рук; грудь ему сдавило рыдание, на глазах выступили слезы; лицо его исказила столь жуткая гримаса, что с трепетом наблюдавшая за ним Амели не могла дольше сдерживать любопытство.

— Себастьян, — закричала она, — я по глазам вижу — с тобой что-то случилось, какое-то несчастье, скажи мне, что происходит.

Себастьян Перрон был полностью уничтожен, подавлен.

В несколько секунд в нем произошла разительная перемена, он постарел на несколько лет. Он с трудом нагнулся, поднял с полу оброненное письмо и протянул его Амели.

— Прочти, — сказал он.

Но едва Амели принялась читать, как судья вырвал письмо у нее из рук. «Я веду себя, как скотина, — спохватился он, — мыслимо ли, чтоб она узнала о несчастье так внезапно».

Он притянул Амели к себе на грудь, нежно обнял ее и стал нашептывать:

— Амели… Амели… Это воздаяние нам за наше прегрешение, мы должны искупить его, небесам не угодно, чтобы плод нашей запретной любви дарил нам в этой жизни счастье… Бедняжка Амели… ты же все понимаешь… Это я, узнав своего сына, не смог устоять перед искушением забрать его себе, воспитать самому; я спас его во время крушения, а потом так и не решился вернуть тебе. Я все откладывал и откладывал момент расставания, я поселил его на одной ферме, в Нормандии, у добрых моих знакомых — папаши и мамаши Клеманов… Как только у меня выдавалась минутка, я мчался повидать малыша Юбера, которого любил все сильнее… Он часто рассказывал мне о тебе на своем забавном детском языке; слушая его, я проживал твою жизнь, а ты об этом даже не подозревала. Боже! До чего сладостны и тягостны одновременно были часы, что проводил я с нашим мальчиком. В последние две недели мне никак не удавалось вырваться из Парижа; мне не терпелось узнать, что поделывает Юбер, а старики Клеманы — люди неграмотные, писать не умеют, к кому мог я обратиться? Помог счастливый случай: я повстречал одного из детских моих товарищей, решил воспользоваться этим и разузнать, как живется малышу Юберу. Моему другу можно доверить любой секрет, и я попросил его: «Съезди туда, повидай мальчика»… С тех пор прошло десять дней; Мариус не подавал признаков жизни, меня истерзало смертельное беспокойство, и вот наконец это письмо, в котором говорится… говорится…

У Себастьяна перехватило дыхание, в ужасе смотрел он на Амели, которая тем временем дочитала письмо до конца.

Несмотря на его опасения, молодая женщина не выглядела слишком взволнованной — лишь дыхание ее участилось да глаза горели тревожным волнением; однако сообщение о том, что сын ее скорее всего утонул, не произвело на нее особого впечатления.

О чем могла она думать и почему не очень-то встревожилась?

По всему было видно, что Себастьян Перрон отчаивается сильнее.

Поведение Амели удивило его.

— Может ли быть, Амели, — зашептал судья, — чтобы это жуткое известие оставило тебя равнодушной?

Он замолчал, а его собеседница, блуждая взглядом где-то вдали, как если бы на нее снизошло озарение, заявила убежденно, как апостол:

— Сын мой не умер, Себастьян, я в этом уверена, у меня предчувствие, а материнские предчувствия не обманывают. Мой сын исчез с фермы, где ты его оставил… Значит, мальчика похитил чужой муж… Значит, он в его власти… Я боялась этого, но еще несколько минут назад не смела в это поверить; теперь же у меня нет сомнений — мои собственные доказательства совпадают с датой исчезновения Юбера, указанной в письме.

— А что тебе известно? — спросил Себастьян.

Амели удовлетворенно вздохнула и, трепеща от радости, заговорила:

— Вот уже двое суток я подслушиваю под дверью и шпионю на половине моего мужа, у потайных покоев, доступ куда мне закрыт; я слышала, как он с кем-то разговаривает, и этот кто-то говорит голосом юным, звонким и нежным, это детский голос, этот кто-то щебечет и чирикает, как щебетал и чирикал малыш Юбер!

Амели бросилась судье на шею, обвила ее руками.

— О, — шептала она, — какой решительной и смелой буду я теперь, я вновь обрела возлюбленного и вместе с ним отыщу ребенка, рожденного нашей любовью… Говорю тебе, Себастьян, Поль Дро — подлец, он держит взаперти мое дитя, наше дитя; намерения его мне неизвестны, но они меня пугают; и еще я скажу тебе, вот ты — его отец и я — его мать, когда мы соединим наши усилия, мы оба станем так сильны, что никто в целом мире не сможет помешать нам найти и вызволить из беды нашего сына!

Глава двенадцатая ПРИЗНАНИЕ ПРОФЕССОРА ДРО

— Вам лучше?

Больная, к которой обратился доктор Дро, в ответ не произнесла ни звука, лишь губы ее слегка дрогнули и на миг опустились веки с длинными шелковистыми ресницами, прикрыв широко раскрытые глаза.

Это значило «да», и доктор остался доволен. Он улыбнулся и вполголоса обратился к больной:

— Я так ждал, когда вас станет полегче, и очень рад узнать об этом от вас самой.

Показав пальцем на плечо больной, которая неподвижно вытянулась на маленькой железной кровати, он поинтересовался:

— А там все еще больно?

Было по-прежнему тихо, но Поль Дро отлично понял, что ответила его собеседница.

Опять губы ее слегка дрогнули, потом она трижды закрыла и открыла глаза.

Профессор принялся утешать ее:

— Не стоит отчаиваться, рубцевание идет нормально, а боль надо перетерпеть — ведь это лучшее доказательство того, что дело пошло на поправку.

Врач задержался подле больной дольше обычного, он взглянул на часы — время бежало.

Уже на пороге он секунду помедлил, как будто хотел еще что-то сказать, поделиться возникшей у него мыслью; решившись, он снова подошел к больной, с которой только что беседовал вполголоса, а она отвечала ему знаками.

Теперь, когда Поль Дро внимательно разглядел лицо больной, ее необычная красота потрясла его.

Конечно, как все больные и выздоравливающие, она была худой и бледной, но черты ее были изумительно чисты и правильны; иногда легкий румянец касался ее нежных, бархатистых щечек и тогда нетрудно было догадаться, как ослепителен цвет ее лица.

Глаза были на редкость выразительны, лоб охватывала длинная, золотисто-рыжая коса, которая на фоне снежно-белых подушек казалась еще великолепнее.