Пустые комнаты
Шрифт:
Приняв душ, я встал перед зеркалом. Волосы отяжелели от воды; высохнув, они пойдут волнами, словно рожь под порывами ветра в солнечный августовский полдень. Рослое, широкоплечее отражение равнодушно уставилось на меня в ответ сквозь пар, заволокший зеркало.
Мне исполнилось тридцать пять, я пережил своего отца уже на два года. Хотя я не держал в доме ни одной его фотографии (думаю, Зак тоже, а вот у матери наверняка где-нибудь остался семейный альбом, в котором есть снимки отца, пусть она никогда не предложит полистать его, а я не попрошу об этом), мне не нужны были фотографии, чтобы помнить его лицо – достаточно посмотреться в зеркало. Только отец не носил
Кто это? Это ты, Дэнни? Это Джозеф?
Я провел ладонью по зеркалу, встречая свой взгляд – то ли серый, то ли зеленый, то ли голубой. Иногда это был оттенок хлорированной воды в бассейне, иногда – мокрой серой плитки, иногда – Джозефа Хантера Митчелла.
Говорят, глаза – зеркало души.
Я опустил взгляд на свои руки.
Но руки – руки могут рассказать о человеке все.
Именно в тот момент, вглядываясь в свое отражение, вновь затягиваемое паром, комариный писк начал расти, и я разобрал в нем слова: «Никогда не стесняйся своих шрамов, Дэн. Они рассказывают другим людям о важных событиях, которые произошли в твоей жизни».
Взяв швейцарский нож, я вытащил ножницы и подровнял бороду, в последние месяцы превратившуюся в грачиное гнездо. Теперь рубец на шее стал заметен. Второй рубец, напоминавший туго скрученное белое полотенце, протянулся ниже правого бедра, над коленом. Я раздумывал набрать Вилли, но в итоге отказался от этой затеи: время близилось к полуночи, я был без трусов и собирался позвонить другому мужчине.
На вешалке в прихожей висел халат, однако лишь чудо, Господь Бог и крепкий алкоголь, объединив силы, смогли бы заставить меня надеть его. Я не располагал ни тем, ни другим, ни…
Подняв с пола трусы, я подошел к мини-бару. Пиво, содовая, маленькие бутылочки водки, виски, вермута. На задворках сознания, становясь все навязчивее, билась мысль – НАДО НАГРУЗИТЬСЯ. Все остальное – временное препятствие. НАДО НАГРУЗИТЬСЯ. Стать лучше, сильнее, прямо сейчас. Подумать обо всем завтра.
Я взял водку. Казалось, она улыбается мне. Я вижу тебя, Дэнни. Я вижу тебя, друг. Давай, я буду трахать тебя до потери пульса, тебе лишь надо скрутить крышку и сделать глоток.
Я сунул водку обратно.
Насколько меня хватит?
6
Я достал из сумки «Глок-19» и коробку патронов. За счет укороченного ствола исходного «Глока-17» он казался слишком маленьким, чтобы доверить ему свою жизнь. Ничего страшного, я вверял свою жизнь и гораздо меньшему.
Сев на кровать и включив прикроватное бра, я извлек магазин из рукоятки. Сопротивление пружины возрастало по мере уменьшения количества патронов в руке, в то время как сопротивление другой – той, что внутри меня, – ослабевало. Впервые за весь день я отпустил те свои мысли, которые возникли еще при чтении письма, и теперь они обступили меня безмолвными надзирателями. Я не мог допустить, чтобы кому-то стало известно о моем проступке. Проступок – так ты это называешь? Проступок, недоразумение. Он оступился всего раз, а потом было поздно. Плевать. Хорслейк находится в глуши. Я убью его и закопаю там же.
Вогнав магазин обратно в рукоятку, я положил пистолет на прикроватный столик, сорвал с кровати покрывало и забрался под одеяло.
Я вспоминал свою последнюю поездку в Нью-Йорк в конце октября. Уладив все дела, мы с Джерри отправились ужинать в мой любимый ресторан.
Джеральд Флеминг из «Синнерс Арт» был моим агентом уже двенадцать лет. Когда я впервые увидел его, он не произвел на меня огромного впечатления, но он оказался настоящим бойцовским псом от современного
искусства. Джерри первым заинтересовался моими работами. Я жил своей жизнью – и вдруг обо мне заговорили. На первой выставке, в которой меня пригласили принять участие, мне выделили отдельный зал. Через полгода, когда мне исполнилось двадцать три, один известный галерист устроил мне персональную выставку в своей галерее в Сохо. В первый же вечер были распроданы все мои картины. А я бродил из зала в зал, недоумевая: «Какого черта? Когда это произошло?» К 2010-му выставки моих работ прошли в галереях Нью-Йорка, Вены, Парижа, Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Москвы, Милана, Лос-Анджелеса, Женевы, Будапешта.Я заказал севиче из гребешка и пасту с морепродуктами. Джерри погрузил нож в кусок сырого мяса, который почему-то назывался стейком.
– Где Вивиан? – спросил он.
– Ты же знаешь, она терпеть не может летать.
Джеральд отложил столовые приборы, перевел взгляд на кого-то поверх моей головы и постучал пальцем по сапфировому стеклу над синим циферблатом Oyster Perpetual.
– Хорошо, Дэниел, как скажешь.
Повернувшись на стуле, я с отвисшей челюстью наблюдал, как официант несет торт, меня окружают люди, а музыканты начинают исполнять «С днем рождения» в джазовой манере, в то время как невозможность немедленно покинуть ситуацию кипятком разливается внутри меня. В итоге я отлучился в уборную и долго держал пальцы под ледяным потоком.
– Считай меня старомодным, но я настоял, чтобы свечей было тридцать пять. Знаешь, есть у меня ощущение, что этот год изменит все.
Флеминг был одним из самых безупречных и профессиональных людей, с которыми я когда-либо имел дело, но это не отменяло того факта, что мне хотелось дать ему в морду.
– Я не отмечаю дни рождения.
Он отпил из бокала и посмотрел на меня. В его глазах что-то неуловимо отсвечивало – струящееся пламя трех десятков свечей на фоне огромного полотна в духе Айвазовского или Тернера, с судном посреди шторма.
– Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.
Держась в тени, я задул свечи, напомнившие мне погребальный костер…
Сонное дыхание системы отопления подействовало ударом в основание черепа, и я отрубился.
По стеклу ползли капли дождя, мост и Макино-Айленд скрыл туман. Девять утра. Я почистил зубы и оделся: брюки карго, футболка, толстовка, ботинки из нубука. Взял пистолет и некоторое время стоял с ним в тишине номера, чувствуя тяжесть металла в руке.
До десяти в гостинице был бесплатный завтрак. Залив в себя двойную порцию кофе, я бросил спортивную сумку на заднее сиденье и выдвинулся в путь. В груди уже нарастало знакомое напряжение. Как правило, оно не оставляло меня, пока я не склонялся с ножом над добычей.
7
В начале второго, когда солнце перевалило зенит и продолжило свой путь в западной половине неба – поздний бледный призрак за тучами, – я вырубил музыку и вышел из машины. После мощных барабанных канонад и точных, будто удары ножом, гитарных соло от тишины Парадайса звенело в ушах.
Парадайс был частью поселка Уайтфиш, округ Чиппева. Люди приезжали сюда поохотиться и порыбачить, зимой – покататься на лыжах и снегоходах. Севернее был мыс Уайтфиш, а дальше, покуда хватало глаз, несло свои воды озеро Верхнее – самое крупное и глубокое в системе Великих озер. Я всегда ценил уединение, но жизнь в подобном месте выходила далеко за рамки уединения, приближаясь к затворничеству.
Осматриваясь, я завязал волосы в хвост. Воздух напоминал свинцовое русло реки, я делал глубокие вдохи, пока не почувствовал острые грани, полосующие легкие. Застегнул куртку и направился к ближайшей закусочной.