Путь к народу

Апогеем этого маскарада, ночного кошмара, пляски "болотных огней" является сцена в артистическом кабаке "Подземная клюква" (здесь писатель изобразил петербургский подвал - ресторан "Бродячая собака"), где "под землей просиживали ночи до утра те, кого не брал уже обычный дурман, кто боялся в конце дня остаться один и затосковать до смерти". А. Н. Толстой не преувеличивает драму этих людей, без снисхождения потешаясь над их карнавальными страстишками, их тщеславием, их зависимостью от "денежных мешков". Роман очень смешно написан и безжалостно развеивает пряный туман, которым буржуазная пресса окутала жизнь "богемы".

3

Вспомним слова прапорщика Демьянова: "Завтрашнего не знаю". А "завтрашним" оказалась революция. Не Февральская, криками ликования встреченная русской интеллигенцией, а Октябрьская, суровая заря новой эры, поставившая перед выбором: с кем ты? Следствием этого выбора для многих стала эмиграция.

Казалось бы, просто: уехал тот, кто против большевиков, против коммунизма. Но дело обстояло сложнее. В Советской России вдруг оставался аристократ, генерал, богач да еще предлагал большевикам свои услуги - и уезжал выходец из низов, всегдашний демократ, да еще к тому же пострадавший от царизма, побывавший в ссылке. А кроме этого, сколько было случайно унесенных бурей гражданской войны рядовых людей, оказавшихся под белыми погонами. Вспомним эпизод из "Тихого Дона", когда в Новороссийске в угаре эвакуации лишь трещавшие от напора людей сходни отделяли от эмиграции не помещика и банкира, а крестьянина Григория Мелехова.

Картина эмиграции безмерно пестра. Столь же разнородно и отображение ее в литературе: от злобных мемуаров побитых белогвардейских генералов до сатирических произведений А. Толстого и М. Булгакова.

Для самого писателя эмиграция была одновременно шагом и случайным, и закономерным. Случайным, если помнить о том, что двинулся он с семьей в 18-м году на юг из голодной Москвы, соблазнившись уговорами импресарио, с публичными выступлениями, да и вообще - туда, где хватало еды и тепла (Алексей Николаевич не любил жить скудно, в чем были всегда непрочь упрекнуть его завистливые люди, Но при этом надо всегда помнить, что нескудную жизнь он обеспечивал себе неустанным, воистину каторжным трудом). Неслучайным настолько, насколько эмиграция была неслучайной для всех прекраснодушных интеллигентов, либерально-демократически любивших народ, но испугавшихся, увидев вблизи его "рассвирепевшую совесть" (выражение А. Н. Толстого). Настроение круга, в котором жил Толстой в то время, было антибольшевистским; в неотвратимом движении красных там видели угрозу не только прежней жизни - она кончилась, и для зорких людей, как Толстой, это было неоспоримо, - а возможно, самому физическому существованию. И все же, говоря об аполитичности писателя, нельзя забывать, что подхваченный волной исхода, он многое видел и понимал лучше других. В 1918 году он записал слова, услышанные на улице от одного "веселого парня": "Для одних кончилось, для других - начинается". И наконец, главной точкой в истории эмиграции Толстого будет все же его скорое возвращение на Родину. Его знаменитое "Открытое письмо Н. В. Чайковскому" стало своего рода манифестом тех, кто "хотел хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль". Прозрение, на которое другим потребовались десятилетия, у Толстого заняло три-четыре года.

Размышляя о причинах скорого возвращения писателя из эмиграции, выделяешь две из них. Первая была главной для многих из тех, кго вернулся. Нет, это не только тоска по Родине. Разве не тосковал тот же Бунин или другие? Однако они не вернулись. Это - вера в историческое будущее России. Объясняя позицию газеты "Накануне" в "Открытом письме Н. В. Чайковскому", Толстой, в сущности, объяснял свою (и многих других) позицию: "На" кануне", по его словам, "ставит себе целью - укрепление русской государственности, восстановление в разоренной России хозяйственной жизни... В существующем ныне большевистском правительстве газета "Накануне" видит... реальную единственную в реальном плане - власть..." Именно здесь находится объяснение и неожиданным на первый взгляд переходам к большевикам представителей высшего офицерства, знати (например, генерала А. А. Игнатьева).

Вторую причину можно определить короче: инстинкт художника. Алексей Толстой был не из тех, кого, по словам А. И. Куприна, "хоть на Мадагаскар посылай на вечное поселение - они и там будут писать роман за романом". Россия была необходима ему рядом, за окном, был необходим ее воздух, язык, ее люди. Писатель вернулся на Родину в 1923 году.

Возникает вопрос: почему в его произведениях, написанных об эмиграции, преобладает сатирическая струя?

Алексей Толстой умел отрекаться от прошлого да еще высмеивать его при этом. Не все в прошлом он был готов предать осмея" нию, а лишь то, что, по его мнению, отжило, было несомненно дурно и тянуло назад, мешало идти вперед. Такой уж был человек и писатель Толстой. В жизни он не переносил смерти, боялся похорон и покойников. В творчестве не жалел того, что исторически обречено. Писатель не отрекся от светлых дней детства, от деревенских ребятишек, своих товарищей. Но высмеял умирание заволжского барства. Он не отрекся от солдат первой мировой, которых встречал на фронте. Но высмеял литературно-художественный круг, в котором успешно провел не один год. И в этом секрет его отношения к эмиграции. Он лишь чуть затронул тему ее трагизма - рассказ "В Париже"1 некоторые статьи (что не мешало ему всерьез относиться к этой проблеме, прикладывать немало усилий для возвращения эмигрантов домой; известно, например, его письмо И. В. Сталину по поводу возможного возвращения И. А. Бунина).

Возможен иной, не сатирический взгляд на эмиграцию? Разумеется. Но столь же правомерен и взгляд, свойственный Толстому. Повесть "Похождения Невзорова, или Ибикус" (1923 - 1924) можно без преувеличения назвать сатирической энциклопедией начала эмиграции. Перекликаясь местами с булгаковским "Бегом" (тараканьи бега, быт русских в Константинополе), повесть отличается от произведения Булгакова всепроникающим комизмом; история, подобная судьбе генерала Хлудова, в "Ибикусе" невозможна.

"...Выдумали же люди такое отвратительное слово - "эвакуация". Скажи отъезд, переселение или временная всеобщая перемена жительства - никто бы не стал, вылупив луковицами глаза, ухватив узлы и чемоданы, скакать без памяти на подводах и извозчиках в одесский порт, как будто сзади за ним гонятся львы". Так начинается третья книга повести. Толстой словно бы передоверяет интонацию участнику событий - растерянному русскому интеллигенту, влекомому историческим потоком. И не забывает при этом над ним посмеяться, впрочем, и над собой: ведь и он "на подводах и извозчиках" скакал в одесский порт в 1919 году.

Кого только не встретит читатель в небольшой, но чреззычай-но густо населенной повести: генералы и кабареточные "кокаинетки", писатели и думские деятели, быошие помещики и вездесущие спекулянты, мрачные офицеры со "шпалерами" и обезумевшие от непредуг а данных событий философы и ученые, бандиты и контрразведчики, надутые союзники, обессилевшие барыньки с голодными детьми... Повесть можно было бы назвать сатирическим обзором событий гражданской войны и эмиграции, И все же это не совсем так. Герой повести - Семен Иванович Невзоров, невзрачный блондин к сорока годам. Он-то и поставлен в центре бушующих событий.

В самом начале писатель обронил замечание о герое: "На улице его часто смешивали с кем-нибудь другим, и в этих случаях он предупредительно заявлял: "Виноват, вы обмишурились, я - Невзоров".

Безликость, стертость отличают этого человека, который за время повествования успевает побывать и графом Симеоном Невзо-роЕЬШ, и французским контом Симоном де Незор, и греком Семи-лапидом Навзараки, Убийца-грабитель, новоявленный помещик, казначей в банде атамана Ангела, содержатель игорного дома, агент белогвардейской контрразведки, удачливый спекулянт, уличный сводник, оракул компании пьяных офицеров - такова фантастическая, как и само время, линия жизни бывшего конторщика. В конце, приведя героя к осуществлению мечты ("Салон-ресторан с аттракционами Ибикус"), писатель рассуждает, что "было бы лучше для повести уморить Семена Ивановича, например, гнилой устрицей или толкнуть его под автомобиль. Но ведь Семен Иванович - бессмертный". Бессмертность, "жилистость" обывателя составили идею блистательного толстовского образа и повести в целом. Но почему такой человек стал в центре повести об эмиграции? Неужто, по мнению автора, Невзоровы составляли ее основу? Нет, повесть не оставляет такого впечатления.

Во-первых, невидимый, незаметный, сам по себе живущий, наблюдательный Невзоров - незаменимый хроникер в круговерти событий. Всякий человек, принадлежащий к какому-либо лагерю, не побывал бы в таких передрягах и не увидел столько. Ну можно ли перелетать подобно мотыльку от одного пылающего костра к другому, не обжигаясь, да еще греться при этом? И греть руки. Другого давно бы расстреляли, а Невзорову хоть бы что, только едкого опыта да жилистости прибавляется. Причина проста - он никого не любит, ни к кому не привязан, ничем не дорожит. Убьют сильных, храбрых, защищающих свое дело, а Семена Ивановича, изменяющего окраску с быстротою хамелеона, скоро не распознаешь в такой мешанине. И во-вторых, Семен Иванович выполняет роль куда более важную. Он один одновременно и фон для всех остальных, и сцепляющее их начало. Что, казалось бы, общего у этой пестрой толпы? А может быть, Невзоров? Почему он со всеми знаком, всем необходим? Ничего путного он все равно никому не делает. Может быть, необходима его бессмертная обывательская "ибикусова" душа? Может быть, она сидит большей или меньшей частью во всех? Может быть, Семен Иванович при всей чуть ли не физической ощутимости сам - бессмертный Ибикус, квинтэссенция обывательского духа?

Очень важно подчеркнуть ненависть Невзорова к России: "Наплюю, отрекусь, самое происхождение забуду". Русского человека иначе как свиньей он не считает, в мечтах собирается гнать русских иа Европы: "Вон, крапивное семя!" "Говорил негромко, но чрезвычайно явственно и хотя, в силу необходимости, по-русски, но так, что выходило и не по-русски".

Так, в веселой повести Алексей Толстой тем не менее не в шутку пугал тех, кто бежал вместе с. Невзоровым: господа, а не проснется ли в вас Невзоров, не вытеснит ли постепенно все лучшее, святое, память о родине, национальность? Не превратитесь ли вы в международного Невзорова-обывателя?

Как бы продолжением "Похождений Невзорова" являются повести "Рукопись, найденная под кроватью" (1923) и "Черная пятница" (1923), написанные ранее. Первая рассказывает о безнадежном падении эмигранта, носителя древней дворянской фамилии Александра Епанчина, его постепенном вырождении в уголовника. "Черная пятница" - гротескное изображение быта русских эмигрантов в Берлине. Полковник Убейко, писатель Картошин, другие русские эмигранты готовы молиться на проходимца, спекулянта Адольфа Задера. Подобно Невзорову, это человек-маска, человек без прошлого, без родины. Он рассказывает три автобиографии - с учетом собеседника. Адольф Задер - самая суть буржуазного торгашест-в.1, предпринимательства. Писатель показывает его как воплощение общества, в котором предстоит жить русским эмигрантам. Самоубийство Задера недвусмысленно намекает на неизбежный исход для многих этого пути.