Путь к народу
Шрифт:
Нетрудно заметить, что произведения начала 20-х годов, написанные во время жизни Толстого в Берлине - роман "Аэлита", повести "Черная пятница", "Убийство Антуана Риво", "Рукопись, найденная под кроватью" - ив первый год жизни в России - "Похождения Невзорова", - повествовали о свежем, дымящемся прошлом и полны тревожных предчувствий, как настроение героя рассказа "Мираж" (1924), возвращающегося на Родину. Что впереди, что принесет новая российская действительность?
4
Поразительна отзывчивость писателя на события жизни, повороты истории. То, что мы назвали произведениями о прошлой, ведь отделялось от этого "прошлого" двумя-тремя годами! Но и то сказать, скорость исторических перемен диктовала художникам свой темп.
Ко времени возвращения А. Н. Толстого, Советская Россия была занята восстановлением разрушенного, строительством и успешно двигалась вперед. Но на внешний взгляд в ней царствовал нэп. Впрочем, не только свидетелям, но и некоторым участникам событий так казалось. Не один
Бывший красный боец Буженинов (рассказ "Голубые города", 1924), заболевший "нервным переутомлением", отправляется к себе на родину, в уездный городишко. Жизнь, с которою он здесь столкнулся, угнетает его. Писатель мастерски воссоздает уездный быт, словно и не тронутый революцией. А если и есть приметы нового, то они носят карикатурно-пошлый характер: "Вот почтенный старичок в очках, продавец львов из бумажного теста с зелеными рылами и расписных свистулек, не обращая внимания на суету и шум, читал книжицу. Перед его лотком стоял пьяный человек, перекинувший через плечо грязные валенки, видимо, принесенные на продажу, и повторял зловеще:
– Предметы роскоши - не дозволяется. Это мы сообщим кому следует". "Василию Алексеевичу представлялось, что сидит он на дне глубочайшего колодца, и только пестрые плакаты Добролета, Доброхима, красный силуэт рабочего между красных труб на штукатуренной стене над головами чаепийц и курителей махорки напоминают о далекой-далекой Москве, где гремит жизнь".
Страстный мечтатель, создатель проектов голубых городов будущего, Бужениноз не может и не хочет примириться с этой реальностью: "Жить неохота. Мещанство. Житьишко. Семечки грызут за воротами. Да, да, товарищ Хотяинцев, отстучали копыта наших коней. Улетели великие годы, Счастливы те, кто в земле догнивают..." Будни революционных преобразований оказались не по плечу таким, как Буженинов, они не готовы к "прозаической", пословам В. И. Ленина - "(для мелкобуржуазного революционера "скучной", работе расчистки почвы от обломков..." [В.И.Ленин, Полн, собр. соч., т. 36, с. 205] Писатель не настаивает на типичности образа Буженинова, подчеркивая его одиночество, нервозность, неумение видеть и понимать людей и - в конечном счете эгоцентризм: он не хочет расстаться с голубой мечтой, поджигая городишко и вывешивая над ним план своего города. Только теперь он ощущает "личное свое Я" и приходит в восторг от этого ощущения.
Сила рассказа не только в образе Буженинова, но и в густо сатирическом изображении уездного быта первых послереволюционных лет. Читатель встретит здесь десятки деталей и черт, зримо рисующих картину "звериной", застойной жизни. Нельзя не заметить, что эта косная сила пугала и самого писателя. Вернувшись в Россию и застав многое нетронутым и даже как бы более агрессивным, увидев обывателя, закалившегося в огне войн и ныне торжествующего свою сытость, свое право жить так, как он хочет, писатель был удручен. Преувеличение силы обывательщины (хотя и одновременно борьба с нею сатирическими средствами) характерно и для рассказов "Василий Сучков", "Сожитель" (1926), "Подкидные дураки" (1928). Психология обнаглевшего мещанина, везде видящего ущемление своих "потребностей" и логически естественно приходящего к преступлению, показана в рассказе "Василий Сучков". Но особенно интересен рассказ "Подкидные дураки". Та же драма бывший красный боец и будни - раскрыта иначе, нежели в "Голубых городах". Ракитникова погубила не мечтательность, а мерное погружение в застойность материального благополучия, спокойствия. Таких коммунистов называли разложившимися. Из лихого красного командира он превратился в "изолгавшегося и запаршивевшего" служащего, живущего пивной и "пишбарышнями". "И полетели года над незрячей жизнью..." Уходит жена, остаются приятели с портфелями, которые лишь казались приятелями, "потому что единодушно все заговорили об обеде с водкой...". Здесь уже нет мотива сострадания герою, как в "Голубых городах" или в известной повести "Гадюка", нет и пугающей "уездной" действительности - дело происходит в Ленинграде. Писатель прямо обвиняет во всем самого Ракитникова, превратившегося в ничтожество. Финал рассказа откровенно издевательский: задумавший самоубийство Ракитников вместо этого слушает разглагольствования соседа-профессора, подводящего под все жизненные процессы, в том числе и самоубийство, "геологическую" и "биологическую" базы... Напустив слюней "в пузырек с засохшими чернилами", Ракитников пишет жалкое письмо жене и идет к профессору играть в подкидного дурака.
...Читатель, конечно, заметил, что начиная с темы эмиграции, на протяжении 20-х годов А. Н. Толстой создавал в основном рассказы и повести сатирические, отрицающие, а не утверждающие. Из них ушла даже тема женской любви, которая освящала действительность в его раннем творчестве, сулила героям единственную "нетленную точку" в хаосе жизни - любящее сердце женщины. Крупные произведения, созданные в эти годы - романы "Эмигранты" ("Черное
золото") и "Гиперболоид инженера Гарина", - также отрицают как старый гуманизм, так и идею сильной личности, приводящую к фашизму (Гарин), разоблачают идеалы буржузного общества. Мастерство Толстого-сатирика достигает в эти годы высшей точки. Именно в сатире он впервые пришел к созданию типов. И все же... Мы знаем, что это были годы творческой неудовлетворенности, годы поисков. Писатель искал свою тему. Тему по плечу своему таланту, тему, ведомую идеей, которая никогда не остазляла его, идеей русской государственности, идеей величия русского народа. Этой темой станет для Толстого эпоха преобразований Петра I.5
Еще до создания романа "Петр Первый" писатель неоднократно обращался к исторической теме. Он сам считал началом своей работы в прозе рассказ "Соревнователь" (1909) и признавался, что "недочеты я скрывал под стилизацией (XVIII век)". "Соревнователь", "Катенька" (1910), несколько пьес, из которых наиболее удачна "Любовь - книга золотая" (1918), - это обращение к анекдоту, мастерская имитация "галантного" стиля; в основе этих произведений лежат незамысловатые любовные истории, и если бы не просвечивающая сквозь стилизацию всегдашняя толстовская ирония, не озорная сочность языка, вряд ли стоило бы упоминать эти произведения. Но, во всяком случае, работа над ними дала писателю опыт овладения историческим материалом, правда, пока чисто внешней стороной его. Последним из произведений этого ряда стала повесть "Граф Калиостро" (1921) с щедрым набором исторической экзотики. Однако уже до этого началась серьезная работа Писателя над темой Петра I - рассказ "День Петра" (1917).
Слово "хозяин" не раз мелькнет в рассказе. Как на двор свой, на скот и батраков, на хозяйство свое взирал царь на Россию, и досада его брала, что хозяйство "хуже, глупее соседского". Писатель подчеркивает нетерпение Петра, оно проявляется в малом - в любом деле его долгого дня, и в главном - стремлении перекроить, перестроить залежалую старину, вывести Россию к Европе. Одна из главных в рассказе - мысль о безмерной пропасти между царем и народом: "Для какой муки еще новой надо было обливаться потом и кровью и гибнуть тысячами, - народ не знал". Но будет сказано и так: "И пусть топор царя прорубал окно в самых костях и мясе народном, пусть гибли в великом сквозняке смирные мужики (...) - окно все же было прорублено, и свежий ветер ворвался в ветхие терема, согнал с теплых печурок заспанных обывателей, и закопошились, поползли к раздвинутым границам русские люди делать общее, государственное дело". Важно отметить, что уже в 1917 году Толстой поднимался над взглядом на Петра I только как на злодея, чьи преступления не могут быть оправданы государственной идеей.
Собственно, и роман, созданный через много лет, будет нести ту же идею, и забитый мужичонок после жалоб на тяготы невыносимые скажет Петру: "Конечно, государь, тебе виднее - что к чему..." В чем же отличие рассказа и романа?
При чтении этого рассказа вспоминаешь известное замечание В. И. Ленина о том, что Петр не останавливался "перед варварскими средствами борьбы против варварства". Главное внимание в рассказе заострено на "варварских средствах" - здесь и реки стрелецкой крови, и подробное личное вхождение царя в пытошные Дела Тайной канцелярии, и дикое буйство. Из гениального портрета Петра, созданного Пушкиным: "Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен", Толстой взял лишь первое: "прекрасного" Петра, какого мы знаем по роману, особенно по 3-й его книге, в рассказе нет.
А. Н. Толстого неоднократно упрекали в том, что он идеализировал Петра в романе, а вот, дескать, в раннем рассказе вывел eго злодеем. Карикатура Кукрыниксов изобразила писателя, рисующего два портрета: на первом Петр с кубком в одной, бутылкой в другой руке, с безумно-гневным взглядом, на втором - благостный император в короне и мантии, на фоне окошка с надписью "В Европу".
А критика писала так: в рассказе Петр выглядит "как пропившийся грязный скандалист-сифилитик". О романе: "Писатель Ал. Толстой... послушно использовал по буржуазной указке все достижения дореволюционных идеалистических трудов по истории... Петр нового романа не имеет ничего общего с Петром старого рассказа". Что можно сказать по этому поводу? Почему за 12 лет - и каких лет!
– писатель не мог изменить свой взгляд на историческую личность? Ведь написанию романа предшествовало углубленное изучение документов петровской эпохи, трудов Маркса, Энгельса, Ленина, советских историков. А главное заключается в том, что никакой особой перемены не произошло. Из романа постепенно уходит тема буйства, жестокости, немотивированности поведения царя (сильная в рассказе), по мере того как он старится и вовлекается во все более крупные дела.
Особняком в творчестве Толстого стоит рассказ "Четыре века" (1914). Ни до этого рассказа, ни после писатель не попытается на нескольких страницах обозреть "четыре века", четыре эпохи в жизни России. Непрерывность повествования, когда соседние строки могут быть разделены десятилетиями в жизни героев, напоминает. стилевую манеру Горького (например, "Дело Артамоновых"), а стремление выйти из семейно-бытовых рамок, точнее, вывести из них смену исторических эпох намекают нам на возможности Толстого будущего создателя эпопеи "Хождение по мукам".