Путём всея плоти
Шрифт:
Ну и конечно, когда ему пришло в голову написать роман, единственный свой роман (он и не собирался писать второй), ни о чем, кроме автобиографии, не могло быть и речи. Я думаю, просто не могло быть по-другому, хотя «The way of all flesh» — книга эпическая, написана от третьего лица и прекрасно построена. Книга долго лежала, уже готовая, а Батлер все откладывал и откладывал её публикацию. Уж слишком это было откровенное свидетельство о его семейной жизни. Однако он знал, что после его смерти, когда она будет опубликована, имя его навсегда войдет в историю английской литературы. Поэтому он принял все меры, чтобы сохранить и систематизировать «материалы» для биографии: письма, заметки, дневники. Он сам издал свои письма, забрав их у тех, с кем переписывался, переписав набело и снабдив комментариями. Литографским способом он размножил свои объемистые записные книжки и одну копию подарил своему другу Генри Фестингу Джонсу (который и опубликовал в 1912 году первое издание «выдержек» из них).
Вот признание из этих «Записных книжек»: «Мне дают иногда понять, что с моей стороны это знак смехотворного тщеславия: собирать столько записей о себе самом, поскольку такая вещь предполагает в некотором роде уверенность, что когда-нибудь меня сочтут интересной персоной. На это я отвечаю, что ни я и никто другой не могут знать, буду я или нет интересной персоной после того, как умру. Больше шансов, что не буду…» Но во множестве других мест Батлер отчетливо дает понять, сколь твердо он был уверен в своем литературном бессмертии (правда, относительном, потому что он знал, что рано или
Так или иначе, опубликовать «Путём всея плоти» он не мог. Это был автобиографический роман, содержащий столько нападок на семью и на буржуазную мораль, что он боялся. Пройдемся же по его жизни, чтобы понять и роман, и «отвагу» уйти в затвор посреди эпохи, отмеченной неистовой страстью к «групповщине» (блок дарвинистов достигал порой накала и нетерпимости мистической секты).
Жизнь Сэмюэля Батлера начинается в 1858 году, когда, накануне церемонии рукоположения в священники, он отказывается от церковной карьеры под предлогом, что имеет сомнения в действенности крещения младенцев. До тех пор он рос прилежным мальчиком, а затем старательным студентом в тени семейства и колледжа. Как сыну священника, церковная карьера была естественно предназначена ему с рождения. Юношей он не чувствовал никакой склонности к служению, но ему не хватало смелости прямо сказать об этом отцу. Напористый семейный террор, невинно-иезуитская отеческая власть, все это сплетение ханжества и морального шантажа (протестантского толка), которое он описывает так спокойно и с таким неподражаемым юмором в «Путём всея плоти», окружало его стеной, которую слишком трудно пробить. И все же накануне своего рукоположения Сэмюэль собрался с духом для сопротивления. Следует долгая и резкая переписка с отцом (содержание её и фрагменты приведены в романе), разрыв всяких реальных отношений, и Сэмюэль, с согласия родителей, в один из последних дней сентября 1859 года отбывает в Новую Зеландию на пароходе «Roman Emperor». Высадившись в порте Литтелтон, он селится вблизи водопада Рангитата, называет место Месопотамией и начинает заниматься разведением овец. В Новой Зеландии он остается до 1864 года, когда, продав овец и выручив некоторую сумму, на проценты с которой можно было скромно жить в Лондоне, он возвращается на родину. Среди его попутчиков оказался некий Чарльз Пейн Поли, с которым он познакомился в колонии и которому позже посвятит «Life and Habit». Этот молодой человек — темная личность, и, хотя он впоследствии стал крупным адвокатом в Лондоне, он не перестал выжимать деньги из Батлера до самой своей смерти в 1898 году. У Батлера в одной из записей отмечено, что между 1864 и 1881 годами Поли одолжил у него что-то около трех с половиной тысяч фунтов стерлингов без расписки. Кроме того, он много лет обедал за счет Батлера — и при этом никогда не принимал его у себя дома. После смерти Поли, о которой Батлер узнал из газет, у того осталось девять тысяч фунтов стерлингов, а Фестинг Джонс, биограф Батлера, установил, что ежегодный доход Поли составлял тысячу фунтов стерлингов, то есть заметно больше, чем доход Батлера. Каким было начало этой странной дружбы и как Батлер терпел эту двадцатилетнюю эксплуатацию — толком неизвестно и сегодня. Это тайна, которой некоторые биографы касаются лишь мимоходом и о которой мне хотелось упомянуть, чтобы показать кротость и из ряда вон выходящее простодушие Батлера — по контрасту с его неизменным трезвомыслием, сарказмом и беспощадным юмором, с проницательностью и знанием людей.
Обжившись в Лондоне, Сэмюэль Батлер начинает серьезно заниматься живописью, полагая, что у него есть талант к этому искусству. К несчастью (как он сам признается в «Записных книжках»), он стал брать уроки у профессора. В результате, хотя он посвятил живописи больше времени, чем какому-либо другому искусству или науке, у него ничего не вышло. «Я приложил неимоверно много стараний, но не к тому, к чему надо было». Батлер был не тем художником, который может что-то выучить с помощью методик и педагогов. «Нет тайны в искусстве», — замечает он («Записные книжки»). Но нет и педагогики. И поэтому Батлер возвращается к эссе. Еще в Новой Зеландии он опубликовал в местной газете несколько статей (в том числе и «Дарвин среди машин», эссе, включенное впоследствии в «Erewhon») и написал «Критический взгляд» на доказательства воскресения Христа, опубликовав его в 1865 году. Он решает переработать и дополнить свои новозеландские статьи, объединив их «сюжетом» (путешествием в воображаемую страну), так в 1872 году появляется утопический Erewhon <…>.
В эту книгу вошли почти все главные «идеи» Батлера. И первой — такая революционная по тем временам идея, что «грехи души», пороки и глупости, суть её болезни, такие же важные, как и болезни телесные. <…> Теория Колледжа духовной патологии, которая излагается в романе «Путём всея плоти» тоже имеет корни в «Erewhon». Батлер говорит (в «Записных книжках») об «эксцессах духовных радостей», предвосхищая всю литературу Лоуренса и Олдоуса Хаксли, а может быть, даже и некоторые комедии Бернарда Шоу. Духовные излишества, избыток эстетических переживаний и умственного сладострастия так же опасны для человека, как оргии. Душа иссыхает, искажается, травит себя, если ей оставить только этот сорт «радостей». В этой мысли Батлера — ядро целой литературы, созданной в последние десятилетия в Англии.
С 1870 или 1871 года, когда он познакомился с мисс Элайзой Мэри-Энн Сэвэдж (Алетея из «Путём всея плоти»), ничего «особенного» больше не происходит в жизни Батлера. Есть достаточно указаний (выявленных Фестингом Джонсом в подробной биографии) на то, что между мисс Сэвэдж и Сэмюэлем Батлером существовало нечто большее, чем платоническая и умственная дружба. Батлер неизменно посылал своей подруге все, над чем работал, задолго даже до подготовки рукописи к печати. К замечаниям, которые делала мисс Сэвэдж, он прислушивался. Эта женщина — очень некрасивая, маленькая и болезненная — отчаянно (и долгое время «молча») любила Батлера. Писатель, кажется, нескоро заметил её фанатическую любовь и в сонете 1901 года, опубликованном Фестингом Джонсом <…> признается, что в отношении мисс Сэвэдж не может переступить границу платонической любви. «Она говорила мне, что хотела бы, чтобы я не различал между злом и добром; но не в том дело; я знал зло и я выбрал бы его, когда бы мог, но, вопреки моему желанию, возможность выбирать зло заперта в моих жилах» <…>.
Кроме дружбы мисс Сэвэдж и дружбы нескольких англичан и итальянцев, приобретенной Батлером за много лет, ни одно «событие» не прибавилось к истории этой жизни, так авантюрно начатой. Каждое лето Батлер проводил два месяца на континенте, чаще всего в Италии. Он прекрасно знал север и центр Италии и написал «Alps and Sanctuaries» (1881), книгу, прочитанную по её выходе от силы сотней читателей, но читателей таких, которыми может гордиться писатель. К концу жизни Батлер путешествовал больше всего по Сицилии. Тогда-то он и пришел к выводу, что «Одиссея» была написана женщиной, а именно: Навсикаей, дочерью царя Алкиноя. Много раз он возвращался к проблеме женского авторства «Одиссеи»: в докладе «Юмор Гомера» (1892), включенном в том «Selected Essays» (1927); в нескольких статьях (из них часть опубликована в сицилийских журналах того времени) и, наконец, в книге «The Authoress of the Odyssey» (1897). Несколькими годами спустя (в 1900) он выпустил в свет и прозаический перевод «Одиссеи» — Батлер очень
любил эту вещь и знал её почти наизусть в оригинале, по-гречески.Никто никогда не верил в батлеровскую теорию о Гомере. Но сколько фантазии и сколько юмора в его штудиях об «Одиссее»! Батлер отталкивается от наблюдения, что только девушка могла написать эпизод с Навсикаей, такой женственный и такой тонкий, в котором, как никогда у Гомера, видно присутствие и достоинство женщины; где точно описывается домашняя работа (стирка белья и т. п.) и где вообще доминирует женщинах <…>.
Кроме летних поездок на континент, Батлер, по возвращении из Новой Зеландии и до своей кончины, вел самый монотонный образ жизни из известных английской культуре. Ни любви, ни приключения, ни душевной драмы. Он жил с размеренностью часового механизма и — до смерти своего отца — очень скромно, по доходам. Он потерял порядочно денег, вложив их в одно канадское предприятие, и совершил долгое путешествие в Канаду, но заокеанский мир его не расшевелил, и Канада вскоре стала забытым краем в географии батлеровских чувств. Поразителен этот зазор между мыслительной и нравственной жизнью Батлера и его социальным бытием. <…> Фестинг Джонс, который описал в двух томах жизнь своего выдающегося друга (с трогательными подробностями — вплоть до того, сколько носков и носовых платков Сэмюэль Батлер брал в путешествия), рассказывает в пространном и проникновенном вступлении к его «Selected Essays», как однообразно и с каким автоматизмом протекали дни Батлера в Лондоне [2] <…>.
2
Он просыпался в 6.30 летом и в 7.30 зимой, шел в соседнюю комнату, зажигал огонь, ставил кипятить воду в котелке и возвращался в постель. Через полчаса он снова вставал, брал вскипевшую воду и выливал её в ванну, а на огонь ставил чайник. Одевшись, он сам готовил себе breakfast и заваривал чай. Когда все было готово, садился за стол, завтракал и читал «Таймс». В 9.30 приходил его секретарь Альфред, с которым он обсуждал финансовые и хозяйственные вопросы, а потом шел в Бритиш Музеум. Он приходил в библиотеку неизменно в 10.30 и занимал кресло в блоке В. Первый час он просматривал записи в блокноте, который всегда носил с собой, переписывал их, классифицировал и заносил в картотеку. Потом начинал писать ту книгу, которая была у него в работе. Он с большим удовольствием писал в библиотеке, чем дома. В 1.30 он покидал Бритиш Музеум и шел обедать. Три раза в неделю он обедал в ресторане, в остальные дни — дома. Без четверти четыре он закуривал первую сигарету. Он постановил курить как можно меньше и дошел до семи сигарет в день. В 5.30 он ужинал и пил чай, затем секретарь уходил на почту отправлять его письма, а Батлер садился писать музыку до 8 вечера. В этот час он обыкновенно шел навестить своего единственного друга Джонса, впоследствии — его биографа, — но возвращался домой всегда в 10, выпивал стакан молока с гренком, готовил дрова на завтра, выкуривал последнюю сигарету и ложился в постель точно в 11.
Под спудом этого внешнего автоматизма сколько не таилось свобод и сколько не сбывалось духовных благовестий! Батлер заносил в свои тетради заметки обо всем на свете, но предпочитал музыку, живопись, мораль и биологию. Во всем он был дилетант, но дилетант энциклопедический и гениальный. По своему богатству, «Записные книжки» превосходят любые ожидания. Там больше мысли, больше чувства юмора и вообще больше чувства, чем в какой бы то ни было другой, современной Батлеру книге. Он методически писал «Путём всея плоти», но публиковать не решался. Его удерживал страх — и в то же время недовольство формой, которую он придал роману, по революционному духу порой граничившему с цинизмом. Батлер и вправду ненавидел семейную жизнь, но ненавидел в части её нетерпимости и негибкости. Б «Записных книжках» он признается, что завидует Мельхиседеку, который не знал родителей! У семейной жизни должен быть свой срок. Подрастающему поколению надо давать свободу. Такого рода был «цинизм» Батлера. И столь же циничным звучало его утверждение: «Как хорошо иметь деньги!». Кажется, в «Путём всея плоти» он говорит о бедности, как об «эмбриональном состоянии», — формула, которую позаимствовал Бернард Шоу, а уже от него — другие. То же самое можно сказать о его «циничной» антихристианской позиции — на самом деле, это позиция всего лишь антицерковная и антипротестантская. Батлера раздражает богатство прелатов и протестантское ханжество в родительском доме. Как бы парадоксально это ни звучало, Батлер и тут сближается с Сёреном Кьеркегором, они вообще близки по главным установкам (по отношению к одиночеству, «конкретному бессмертию», к Сократу, по антиклерикализму и антигегельянству). Проблемой «конкретного бессмертия» Батлер был одержим всю жизнь. В разнообразных эссе, в предисловиях к своим книгам, в бесчисленных заметках для себя он задается вопросом о возможности преодолеть физическую смерть. Батлер справедливо замечает, что жизнь многих людей есть, на самом деле, полусмерть («Записные книжки»). Напротив, некоторые люди-творцы — например, Шекспир, — начинают жить через сотню лет после своей физической смерти. Это замечание — лейтмотив у Батлера. Озабоченный «тотальной жизнью», неделимой и «почти вечной» (органической жизнью, которая передается через семя), Батлер понимает, что, не имея потомков во плоти, он рискует умереть «окончательно». Человек живет и продолжается через своих прямых потомков. «Я не оставлю после себя телесного потомства, но оставлю детей своего духа» («Записные книжки»). Спасение от «тотальной смерти» видит Батлер в творчестве духа. Эту идею — латентно присутствующую кое-где у Кьеркегора — со страстью и драматизмом перенимает Унамуно. Это — одно из немногих «сотериологических решений», которые сотворил современный европейский разум. Оно не принадлежит к числу главных заслуг Батлера, но входит в сумму самых парадоксальных мнений «светской» духовности [3] .
3
Его шедевр «Путём всея плоти» — среди вершин европейской литературы. Редко встретишь роман такой сильный, такой дерзкий, такой достоверный, как этот. Сэмюэль Батлер умер в 1902 году, не завершив корректуру своего главного романа. Книга вышла несколькими месяцами спустя. Об этой книге не стоит распространяться. Читать и перечитывать это великолепие — вот единственное средство узнать Батлера. Любая произнесенная вслух похвала слабее одной-единственной страницы его романа.
От переводчика
Сэмюэль Батлер закончил писать свой роман в 1883 году. Читателем, которого он, вероятнее всего, имел в виду, был английский джентльмен, то есть человек образованный. Образованность по тем временам означала, кроме многого другого, порядочное знание Библии и Шекспира. Я говорю всё это, исходя из того обстоятельства, что текст Батлера мало сказать изобилует — он нашпигован скрытыми (раскавыченными) и зачастую намеренно искажёнными цитатами из первой и из второго. Лёгкость, с какой обращается с ними автор, заставляет предполагать, что он ожидал похожей лёгкости и от читателя. Мне представляется маловероятным, чтобы российские читатели начала XXI века в большинстве своем так же легко распознавали эти цитаты. А тогда какая-то часть восприятия пропадёт, что особенно неправильно в отношении автора, которого (и даже о существовании которого) они (большинство читателей) узнают впервые, да ещё после ста лет его немалой популярности на родине и в других странах.
Поэтому я взял на себя труд (и риск обидеть подлинных эрудитов, которые, несомненно, окажутся в числе читателей, и у которых я прошу прощения за назойливость) эти цитаты распознавать и комментировать. То же относится и к именам, событиям и т. п., упоминаемым в тексте. Спешу добавить, что распознавать их удавалось, увы, совсем не с такой лёгкостью, какой ожидал автор, и, вполне возможно, удалось распознать не все.
Пользуюсь случаем поблагодарить Анастасию Старостину за ту роль, которую она сыграла в моей переводческой карьере вообще и в данной работе в частности.