Путём всея плоти

«Дорогой отец,

Мне не хотелось бы поднимать вопрос, который считается решённым, но по мере того, как время приближается, я начинаю сильно сомневаться, насколько я гожусь в служители церкви. Я не хочу, Боже упаси, сказать, что у меня есть хоть тень сомнения относительно англиканской церкви, и всем сердцем подпишусь под каждой из тридцати девяти статей [40] , которые я считаю поистине непревзойдённой вершиной человеческой мудрости; также и Пейли [41] не оставляет оппоненту ни единой лазейки; но я убеждён, что поступил бы против Вашей воли, если бы скрыл от Вас, что не ощущаю в себе внутреннего зова быть служителем Евангелия, а ведь в тот момент, когда епископ будет меня рукополагать, я должен буду сказать, что именно ощущаю такой зов. Я стараюсь обрести это чувство, усердно молюсь о нём, и иногда мне кажется, что оно пришло, но очень скоро это ощущение развеивается; не то чтобы я наотрез отвергал долю священника, нет, я уверен, что, став таковым, я буду изо всех сил стараться жить ради Славы Божией и воплощения Его замысла на земле, но, тем не менее, я чувствую, что этого недостаточно, чтобы вполне оправдать мой приход в церковь. Я знаю, что, несмотря на свою стипендию, ввожу Вас в большие расходы, но Вы сами учили меня, что надо слушаться голоса совести, а моя совесть говорит мне, что, становясь священником, я поступил бы неправильно. Может статься, Бог ещё осенит меня тем духом, о котором, я, поверьте, непрестанно молюсь, но может и не осенит, и в таком случае не лучше ли мне поискать чего-то другого? Я знаю, что ни Вы, ни Джон не хотите, чтобы я входил в ваш бизнес, да я в денежных делах и не разбираюсь, но разве нет ничего другого, чем я мог бы заняться? Я не прошу Вас содержать меня долгие годы учения на врача или юриста, но когда я стану стипендиатом фонда, что должно произойти уже скоро, я, во-первых, постараюсь, чтобы Вы более уже ничего на меня не тратили, и, кроме того, смогу немного подрабатывать — писать или давать уроки. Надеюсь, Вы не сочтёте это письмо неприличным; меньше всего на свете я желал бы причинить Вам хоть малейшее беспокойство. Надеюсь также, что Вы примете во внимание мои нынешние чувства, которые порождены не чем иным, кроме как уважением к собственной совести, которое никто не внушал мне так часто, как Вы сами. Пожалуйста, напишите мне поскорее пару строк. Надеюсь, Ваша простуда проходит. Привет Элайзе и Марии.

Остаюсь Вашим любящим сыном,

Теобальдом Понтификом».

40

«Тридцать девять статей веры» — свод догматов англиканской церкви.

41

Уильям Пейли (1743–1805), английский богослов, священник и философ.

«Дорогой Теобальд,

Я способен вникнуть в твои чувства и не имею ни малейшего желания спорить с тем, как ты их выражаешь. Вполне справедливо и естественно, что ты чувствуешь так, как чувствуешь, если не считать одной твоей фразы, неуместность которой ты и сам, подумавши, несомненно, ощутишь, и о которой мне нечего более добавить, кроме того, что она ранила меня в самое сердце. Тебе не следовало говорить „несмотря на свою стипендию“. Это только справедливо, что когда у тебя появляется возможность помочь мне нести тяжкую ношу твоего образования, эти деньги должны переводиться, как оно и было, мне. Каждая строка твоего письма убеждает меня, что ты находишься под влиянием неких болезненных впечатлений, из числа любимейших козней дьявола для завлечения людей в свои сети на их погибель. Твоё образование, как ты справедливо отметил, вводит меня в огромные расходы. Я ничего не жалел, страстно желая предоставить своему сыну все преимущества, подобающие английскому джентльмену, но я не собираюсь спокойно наблюдать, как все потраченные мною деньги будут брошены на ветер, и начинать всё с начала просто потому, что тебе в голову приходят некие неумные сомнения, которым ты должен противиться, ибо они несправедливы по отношению к тебе самому, а не только ко мне.

Не поддавайся неуёмному желанию перемен, этому яду, губящему в наши дни столь многих людей обоего пола.

Разумеется, ты не обязан рукополагаться; никто не принудит тебя к этому; ты совершенно свободен; тебе двадцать три года, и тебе пора уже разбираться в самом себе; но почему же не раньше? Почему ты ни разу не удосужился хотя бы намекнуть мне о своём несогласии до сих самых пор, когда я уже понёс все эти расходы, отправив тебя в университет, чего ни в коем случае не сделал бы, не будь я уверен, что ты твёрдо решил принять сан? У меня есть письма, в которых ты выражаешь несомненное желание рукополагаться, а твои сёстры и брат засвидетельствуют, что никакого давления на тебя никогда не оказывалось. Ты сам себя не понимаешь, ты страдаешь душевной робостью, вполне, может быть, естественной, но оттого не менее чреватой серьёзными для тебя последствиями.

Я отнюдь не в добром здравии, и тревога, причинённая твоим письмом, натурально, терзает меня. Да внушит тебе Бог побольше разума.

Твой любящий отец,

Дж. Понтифик».

Получив это письмо, Теобальд воспрянул духом. «Отец пишет, — сказал он себе, — что если я не хочу, я не обязан рукополагаться. Я не хочу, и потому не буду. Да, но что могут означать слова „чревато серьёзными для тебя последствиями“? Не таится ли за ними скрытая угроза, — хотя невозможно уловить смысл ни угрозы, ни самих слов? Не предназначены ли они произвести эффект угрозы, тогда как никакой угрозы в них нет?»

Теобальд слишком хорошо знал своего отца, чтобы недооценивать смысл сказанного, но, зайдя уже так далеко в своём бунтарстве и на самом деле испытывая искреннее желание по возможности избежать рукоположения, он решился идти дальше. Соответственно, вот что он написал:

«Дорогой отец,

Вы говорите мне — и я от души благодарен Вам, — что никто не принудит меня рукополагаться. Я был уверен, что Вы не станете навязывать мне сан, если это будет по-настоящему противно моей совести, и потому решил оставить эту затею. Надеюсь, что Вы будете и впредь предоставлять мне содержание в нынешних размерах, пока я не стану стипендиатом фонда, что уже не за горами, и перестану быть для Вас причиной дальнейших расходов. В самое ближайшее время я решу для себя, какую профессию избрать, и немедленно сообщу Вам об этом.

Ваш любящий сын,

Теобальд Понтифик».

Остаётся привести последнее письмо, высланное обратной почтой. Его основное достоинство — краткость.

«Дорогой Теобальд,

Получил твоё письмо. Мотивы его для меня темны, но последствия абсолютно ясны. Ты не получишь от меня ни гроша, пока не образумишься. Если же станешь упорствовать в своём безрассудстве и греховности, то у меня, к моему счастью, есть ещё дети, за которых я могу быть спокоен, ибо их поведение послужит мне источником счастья и уважения окружающих.

Твой любящий, но расстроенный отец,

Дж. Понтифик».

Мне неизвестно продолжение вышеприведённой переписки, но закончилось всё вполне благополучно. Может быть, Теобальд просто сдрейфил, а может, принял этот полученный от отца внешний толчок за внутренний зов, о котором, я не сомневаюсь, со всей искренностью молился, — ибо был человеком, твёрдо верующим в действенность молитвы. Таков и я, в известном смысле. Теннисон [42] сказал, что молитва творит в мире такое, о чём тот и не подозревает; впрочем, он мудро умолчал, хорошее она творит или плохое. Оно, пожалуй, было бы хорошо, если бы мир всё же подозревал кое о чём из того, что творится молитвой, или хотя бы опасался этого. Но тайна сия, по всеобщему признанию, велика есть. Кончилось тем, что Теобальду посчастливилось вскоре после окончания колледжа стать стипендиатом его фонда, и осенью того же, 1825-го, года он принял сан.

42

Альфред, лорд Теннисон (1809–1892), английский поэт.

Глава IX

Мистер Оллеби служил настоятелем в деревне Кремпсфорд [43] , расположенной в нескольких милях от Кембриджа. Он тоже когда-то успешно получил степень бакалавра и стал стипендиатом колледжа; со временем колледж предоставил ему бенефиций в размере 400 фунтов в год, а также дом. Его собственный частный доход не превышал 200 фунтов в год. Оставив колледж, он женился на женщине много младше себя, и она родила ему одиннадцать детей, из которых выжили девять — два сына и семь дочерей. Ко времени, о котором я теперь пишу, две старшие дочери уже были неплохо пристроены, но пять других, незамужних, в возрасте между тридцатью и двадцатью двумя, и оба сына всё ещё сидели на шее у отца. Было ясно, что случись что-либо с мистером Оллеби, и семья погрузится в самую настоящую бедность, и эта мысль постоянно ввергала мистера и миссис Оллеби в глубокое смятение, как, собственно, и должно быть.

43

Это вымышленное название может ассоциироваться у англоязычного читателя со словом «cramps» — судороги, схватки, колики.

Приходилось ли вам, читатель, жить на доходы, которые можно назвать в лучшем случае скромными и которых, за вычетом двухсот фунтов в год, не станет, когда не станет вас? Было ли у вас в это же самое время двое сыновей, которых надо хоть как-то поставить на ноги, и пять незамужних дочерей, для которых вы были бы счастливы найти женихов, если бы только умели это делать? Если нравственный образ жизни — это то, что, по большому счёту, приносит человеку душевный покой в его преклонные лета, если, иными словами, это понятие не есть сплошное надувательство, можете ли вы, пребывая в таких обстоятельствах, тешить себя сознанием, что зато вели нравственный образ жизни?

И это даже притом, что ваша жена — такая славная женщина, что вы до сих пор от неё не устали, и что здоровье её не расшатано настолько, чтобы из сочувствия не расшаталось и ваше; даже притом, что ваши дети бодры, энергичны, милы и здравомыслящи. Я знаю множество стариков и старух, почитаемых за людей нравственных, а живущих при этом с давно уже нелюбимыми супругами, или имеющих безобразных и несносных дочерей, которым так никогда и не сумели найти женихов, дочерей, которых они не выносят и которые втайне не выносят их, или сыновей, чья глупость или мотовство постоянно укорачивают им жизнь. Устраивать такое самому себе — это нравственно? Надо, чтобы кто-нибудь сделал в сфере нравственности что-нибудь подобное тому, за что воздают славу этому старому Пекснифу [44] Бэкону [45] в сфере науки.

44

Персонаж романа Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита», нарицательное имя елейного лицемера.

45

Фрэнсис Бэкон в своём труде «Новый органон» (1620) заложил материалистический принцип в методологию науки, основа которого — эксперимент, обработанный посредством индукции. Был удостоен высоких титулов и политических постов, но в 1621 г. был обвинён во взяточничестве и смещён. Вину свою признал и смиренно просил прощения, а впоследствии, будучи удалён от двора и из парламента, многократно (и безуспешно) ходатайствовал о своём восстановлении (отсюда сравнение с Пекснифом).

Вернёмся, однако, к мистеру и миссис Оллеби. Миссис Оллеби говорила о замужестве двух своих дочерей так, как будто это было самым простым делом на свете. Она говорила так потому, что так говорили другие матери замужних дочерей, но в глубине души она и понятия не имела, как ей это удалось, да и, собственно, ей ли это удалось. Сначала был некий молодой человек, в отношении которого она пыталась применить известные манёвры, — то есть она без конца прокручивала их в голове, а применить на деле так и не сумела. Шла неделя за неделей в водовороте надежд и страхов, и маленьких хитростей, оказывавшихся чаще всего химерами, и вдруг как-то так получилось, что молодой человек оказался у ног её дочери, связанный по рукам и ногам и со стрелой в сердце. Всё это выглядело в её глазах какой-то невероятной случайностью, надежды на повторение которой было мало, а то и не было вовсе. Но она таки повторила это ещё раз, и повторила бы при случае ещё пять раз. Это было ужасно; нет-нет, уж лучше три раза отсидеть в тюрьме, чем выдать замуж одну дочь, такое это мучение!

Но ведь ничего другого ей не оставалось, и бедная миссис Оллеби не взирала ни на одного молодого человека без задней мысли сделать его своим зятем. Папы и мамы иногда спрашивают молодых людей, благородны ли их намерения в отношении их дочерей. Я полагаю, молодым людям следует время от времени спрашивать пап и мам, благородны ли их намерения, прежде чем принимать приглашение в дом, где есть незамужние дочери.

— Я не могу себе позволить викария, дорогая, — сказал жене мистер Оллеби, когда они в очередной раз обсуждали, что делать дальше. — Лучше пригласить какого-нибудь молодого человека, чтобы приходил по воскресеньям и помогал мне. На это достаточно гинеи в неделю, и к тому же мы можем прикидывать и выбирать, пока не найдём подходящего.