Пути Деоруса

– Книгочей наш хочет сказать, что за полдня дойдешь, – прервал он младшего сына. – Скажи, почтенный, ты посланник?

«Не верит, что я чужеземец. Решил, что донесу за яму на его участке дороги», – подумал Ганнон, поправляя тяжелую сумку. Вместо ответа он сделал шаг вперед и, прищурившись, посмотрел на застежку плаща.

– Дом Лизарис, «Сквозь волны и шторма», – быстро прочитал он вслух мелкие буквы. И будто невзначай поинтересовался: – Ваши земли у Каменной Реки? – Так иногда называли великую дорогу между двумя крупнейшими городами.

Старый воин, избавленный от подозрений, ответил чуть более мягким голосом:

– Да, несколько лиг Тропы Легионера между первым и вторым столбом. Как твое путешествие?

– Благодарю, почтенный, спокойное и ровное.

От своей повозки к ним возвращался жрец. Он, наконец, откопал в большом ворохе вещей на телеге принадлежности, нужные для обряда. Ганнон увидел, что внимание мужчин переключилось на священника, но не хотел выдавать, что слышал их разговор. Он продолжил смотреть на своих собеседников, изобразив легкое недоумение. Первым на него снова обратил внимание младший:

– Господин… почтенный, вы должны нас простить: тут наш, ну, мой племянник, сын брата, – он махнул рукой в его сторону, – ждет Посвящения, а это – тот священник, которого ждем мы.

– Примите поздравления. – Ганнон приложил правую руку к груди и поклонился, все еще изображая иноземца. – Я пойду своей дорогой.

– Да, боги в помощь, – резко бросил отец, не отводя взгляда от переваливающегося священника. Его старший сын улыбнулся и кивнул в ответ на поздравления, а младший неловко повторил поклон за Ганноном.

Юноша повернулся и быстрым шагом направился к дороге. Через минуту он уже одолел подъем, и перед ним открылся вид на великий город. Широкая дорога под его ногами – мощенная камнем, выбеленным морским ветром, – уходила вдаль до огромных южных Зерновых врат. Мощные стены защищали со стороны земли город, раскинувшийся вдоль морского побережья. К западу от города – на холме – возвышался гигантский маяк, служивший домом Морскому Легиону. Рядом с ним швартовались боевые триремы. Отдельная небольшая бухта, оборудованная под причал всего лишь одного громадного корабля, сейчас пустовала.

На востоке, бросая вызов маяку, на скалистом берегу моря стоял родовой замок правителей Деоруса, который служил еще и твердыней для Откликнувшихся из Земного Легиона. У подножия замка протекала река Голока, разделяя город надвое. Устье реки как будто пробили в белых прибрежных скалах. Местные верили, что так оно и было во времена богов.

Обстановка у внешних стен города не внушала радости: возле Зерновых врат творилось настоящее столпотворение. А ведь сезон Прилива еще только приближался. Оценив ситуацию, Ганнон решил попытать счастья у западных врат – Рыбных, путь к которым лежал через пляж. Он проверил тонкий длинный кинжал под плащом, убедившись, что оружие не видно, но дотянуться до него легко. Кольцо было при нем, но юноша старался не надевать его без надобности. Он и так был изможден дорогой.

Так или иначе, идти предстояло через весь город с запада на восток: Через портовый район в гору, где располагались Внутренний рынок и Великий Храм, затем мимо кварталов знати вниз к реке и, наконец, на другой берег – к замку. Ганнон свернул с дороги налево, направившись вниз по склону по одной из многочисленных троп, ведущих к побережью.

Выбранная тропа петляла, и ее поверхность была не самой ровной, но этот путь выводил на пляж ближе всего к воротам. Вскоре каменистая почва сменилась песком. Слева вдоль пляжа ходили бедняки, собирая комья зеленых водорослей, которые выносил прибой, и складывали их в кучи чуть дальше от берега, словно стога сена. Дети перебирали водоросли, радостный мальчишка бежал к родителям, держа в руке маленький кусочек янтаря. Мокрые стога влажно блестели и почти не источали запаха. А вот те, что подсохли и потемнели от солнца, уже ощутимо пахли. «Брухт – дар Гароны», – пробормотал юноша и ускорил шаг. Все хорошо в меру, особенно запах «морской приправы». Мужчины, женщины и дети, одинаково чумазые, с руками, разъеденными солью, с любопытством разглядывали необычного странника серыми, как штормовое море, глазами.

Полоса песка становилась уже, и по правую руку начали появляться грубые хижины из плавника и плетня, обмазанного глиной. Сюда стаскивали янтарь, высушенные водоросли и моллюсков, жгли костры и готовили еду.

Впереди образовалось небольшое столпотворение: жрец и жрица Гирвара в одинаковых одеяниях цвета кости заканчивали раздавать залежавшееся зерно. Не пройти. Слуги уже сложили все прочие вещи и – с особым благоговением – убирали в сундук весы и гири, символ рождения и смерти. Береговой люд, перебивая друг друга, чуть не плача и размахивая маленькими детьми перед бесстрастными лицами жрецов, пытались выбить себе еще подачку. Но сундук неумолимо захлопнулся, и служители культа, синхронно развернувшись, направились в сторону ворот. Вслед за ними, взявшись за боковые ручки сундука, пыхтя от напряжения, поспешили слуги.

Как только благодетели отвернулись, наступила тишина. Детей опустили на песок, и те резво разбежались по своим делам. Страсти в толпе разгорелись вновь так же быстро, как и улеглись: начался дележ. Тут уже было не до слезливых историй – дело пахло массовой дракой.

Один из береговых, одетый в бриджи и жилетку на голое тело, невысокий жилистый мужчина с копной всклокоченных седых волос и огромным носом, похожим на грушу, вскинул вверх руку и закричал неожиданно звучным голосом.

– Всё! Ну-ка угомонились, демоны, Мархокар вас сожри! – Он быстрым шагом рассек толпу и растолкал в разные стороны самых яростных спорщиков. Народ притих. – Бахан! – мужчина подозвал к себе рослого парня. Высокий, широкоплечий, но очень сильно горбящийся, он подошел и молча поглядел на вожака. Тот продолжил: – Бери своих бесполезных братьев, и живо тащите все зерно под навес. Потом найди Валку, пусть начинает готовить: чую, эта куча двух дней не проживет. Нам хорошего не дают, а на Гирсосе ничего хорошего и не растет – диво, что еще в море не гниет, как рожа Баала.

Ганнон поежился от упоминания демонов, но удержал себя от того, чтобы сотворить охранный жест. Местных же внушительный список богохульств ничуть не смущал. Четверо парней принялись таскать зерно, а прочие береговые начали расходиться. Богохульник, явно довольный собой, похлопал себя ладонями по голому животу, упер руки в бока и осмотрел своих подопечных, все ли при деле. Затем он развернулся и направился уже было прочь, но его взгляд уперся в Ганнона.

– Ба, хедль! Здравствуй, как это у вас говорят, почтенный! Как там житье с той стороны гор?

Все воззрились на чужака. Ганнон отметил, что вожак не вооружен – в такой одежде ничего не спрятать, а из десятка береговых, вскрывавших раковины, у троих широкие ножи из хорошего железа. Только вот кучки моллюсков рядом с ними были сильно меньше, чем у их коллег с паршивым инструментом.

– Кони ходят, Молк их водит! – громко и с улыбкой ответил Ганнон и, широко раскрыв серые – такие же, как у местных – глаза, сделал шаг навстречу, показывая пустые руки. – Мне откуда знать, я там и не бывал никогда! – продолжил он, растягивая гласные, как и все прибрежные жители.

– Кони… Молк… – Вожак согнулся и захохотал, похлопывая себя по коленям. – Ух, это я запо-о-мню! – Он вытер слезинку. – Но, скажи-ка, согрешила мать твоя с неардо, не иначе? Больно рожа у тебя темная, чистый хедль!

Ганнон с облегчением улыбнулся. «В следующий раз можно и постоять у Зерновых», – пообещал он себе.

– Звать меня Аторец. – Вожак встал сбоку от Ганнона и положил локоть тому на плечо: мужчине пришлось постараться, ведь он был на голову ниже юноши. – Пойдем выпьем. А как тебя звать, земляк?