Пятая рота

Я затянулся сигаретой, переводя дух. Одно дело — думать, и совсем другое — объяснять ход своих мыслей.

— Где сейчас весь полк? — спросил я у Рыжего.

— Как где? На операции.

— А где все достойные пацаны?

— С полком, — начал догадываться Рыжий.

— С полком, — согласился я, — тогда кто остался в полку?

— Те, кого не взяли на операцию.

— Молодец! — похвалил я его, — не зря лычки носишь. А кого не берут на операцию?

— Чмырей? — Рыжий аж засмеялся от такого простого объяснения.

— Чмырей, — подтвердил я, — кроме того, пока вы в карантине тащились, дядя Андрюша, — я погладил себя по голове, — на губе парился.

— И что?

— А то! Жиляева и Манаенкова я на губе видел. Сидел с ними в одной камере. Один вентилятором работал, второй в свой сапог ссал. Чмыри — они и есть чмыри.

Я устал объяснять. Кроме того, воспоминание о том как Манаенков превратил свой сапог в сортир, вызвало у меня отвращение. Я сплюнул на пол.

— А-а, — просветлел Рыжий, — голова! Мордвин, мордвин — а соображаешь.

— Да уж, не дурее хохлов буду, — согласился я с ним, — допивай и пойдем наших орлов проверим. Только ты уж с ними построже.

— Правильно. Нечего их распускать, — поддакнул Рыжий.

Когда мы подошли к умывальнику, то двое из шестерых вяло ковыряли в земле ломами, а четверо курили и задумчиво рассматривали, как ломы скребут по гравию. От умывальника в указанном направлении шла не траншея, а неглубокая канава. Даже не канава, а бороздка. Было понятно, что пока сержанты гоняли чаи, парни работали в полноги.

Рыжий оценил ситуацию и сокрушенно покачал головой:

— Да, уроды, — печально вздохнул он, — по-хорошему вы не понимаете. За полтора года в армии так и не научились работать без палки.

Я осмотрелся вокруг себя: в пределах прямой видимости шакалов видно не было. Дорога к расправе — короткой, но чувствительной и справедливой — была открыта. Две недели назад я уже ударил человека по лицу. И даже немного повредил это лицо. А человек-то был приличный. Наглого и дерзкого Амальчиева с этими млекопитающими не сравнить. А я его по «таблу». Внутреннее табу на неприкосновенность человеческой личности было раз и навсегда во мне сломано Северным Кавказом в укромном закутке парка. Больше меня никакие моральные запреты не сдерживали. Слов худых не говоря я наотмашь залепил затрещину ближайшему ко мне «деду». Рыжий поддержал и саданул второго.

Били больно, но аккуратно. Двое — шестерых. Те воспринимали аутодафе как вполне законное, заслуженное, а главное — привычное возмездие за лень и нерадивость. Через пять минут мозги были вправлены на место, ломы и лопаты разобраны и под нашим присмотром шестеро старослужащих чмырей дружно взялись за работу. Чтобы не причинить увечий и не угодить за это под трибунал, мы «воспитывали» их ладошками. Это никак не повлияло на степень доходчивости наших объяснений и побудительный позыв возымел чудодейственный результат: траншея углублялась буквально на глазах. Вот только ладони болели. Да и то: пока до людей доведешь свою точку зрения — все руки об них отобьешь!

Через час траншея была выкопана.

Но одно дело — сделать, другое — красиво доложить. Когда перед ужином маленький прапорщик пришел принимать результаты нашего ударного труда, мы с Рыжим браво доложили, что приказание выполнено, извольте принимать работу. Перед этим мы предусмотрительно разогнали чмырей по палаткам, чтоб их духу не было возле траншеи. По всему было видно, что трудовой подвиг был совершен непосредственно младшими сержантами Семиным и Грицаем — и только ими. На армейском языке это называется «прогнуться».

Да, мы прогнулись. Да, некрасиво так поступать. Но, поймите, люди: должны же мы были «очки зарабатывать»?! Иначе, так и уволились бы в запас — младшими сержантами. А это обидно.

Но за все в жизни приходится платить.

Маленький прапорщик похвалил нас за трудолюбие и, кажется, решил для себя, что трудолюбивее духов, чем мы с Рыжим, во всем полку не сыскать. С этого вечера мы приобрели благосклонность старшего прапорщика Мусина.

Не смотря на скромное воинское звание, это был замечательный и весьма влиятельный в полку человек! Начать, хотя бы, с того, что в армии Мусин служил уже около тридцати лет. Любил армию и знал все ее писаные и неписаные законы досконально и глубоко. Он получше любого дембеля мог рассказать что и кому в армии «положено» и кому «не положено» по сроку службы и личным заслугам и объяснить почему. Его срок службы был в два-три раза длиннее, чем у любого майора в полку, поэтому, Мусин пользовался заслуженным уважением и большой свободой. Одно время он служил даже при штабе Баграмяна и в часы досуга, по многочисленным просьбам, охотно рассказывал о скромности и обходительности легендарного Маршала Советского Союза, с которым, по его словам, здоровался за руку.

Это про старшего прапорщика Мусина ходил анекдот:

«В полку служит древний прапорщик, лет за семьдесят. И его всё никак не могут выгнать в отставку. Вызывает его командир полка и говорит:

— Старый, ты сколько еще служить-то думаешь? Пора давать дорогу молодым.

— Пока рукиносят, товарищ полковник, буду служить».

Таскал Мусин. Был на нем такой грех. Но таскал не безоглядно, как таскали его молодые коллеги из доблестного корпуса прапорщиков, а с умом и знанием дела. Он никогда не воровал того, что было вверено ему по службе или было выдано для распределения среди солдат. Все, что выдавалось на солдат, солдатам же и отдавалось. Но почти всегда находились способы подвести под списание неиспользованные, но долго лежавшие на складе вещи.

Полк не обеднеет.

Взамен списанных пришлют новые. И полку выгодно и прапорщик при барыше. Вдобавок, Мусин жил сам и давал жить другим. Если, к примеру, подходил к нему солдат и говорил, что его знакомый афганец просит то-то и то-то и предлагает хорошую цену, то Мусин немедленно извлекал искомое и, оговорив свою «долю малую», вручал просителю. Солдаты Мусина боготворили. И не только за понятливость. Мусин никогда, повторяю — никогда и ни на кого не жаловался шакалам, не выносил сор из избы, а всегда разбирался сам.

И должность занимал подходящую: командир второго ВХО — взвода хозяйственного обеспечения, чья палатка была аккурат за палаткой второго взвода связи. Соседи наши. Если Марчук был зампотылом полка, то Мусин был зампотылом второго батальона. Отец родной для четырех сотен солдат и офицеров.

Заслужить благосклонность такого человека — не последнее дело в начале службы. Теперь мы могли обращаться к прапорщику «с вопросами». Только их нужно было поумнее сформулировать.

Но расплата за «прогиб» перед старшим прапорщиком наступила скоро и неотвратимо, как смерть.

И в этот же вечер.

Вот природа! На ужин шли днем, а с ужина вышли уже ночью. Сколько мы были на ужине? Минут, может, пятнадцать. И уже успело стемнеть. Я уселся под масксетью в курилке связи. Делать мне было нечего. Телевизоров в батальоне не было. Читать не хотелось, да и лампочка в палатке тускловата. Девать себя было некуда: до отбоя еще больше двух часов, а занять себя нечем. Тоска.

Не долго она продолжалась эта моя тоска. К курилке подвалил какой-то военный в звании рядового в зачуханой хэбэшке и, откинув масксеть, спросил: