Пятая рота

— Ты, что ли, Семин?

— Ну, я. Чего хотел?

— Тебя дембеля в каптерку шестой роты зовут.

Ну, вот. Другое дело. Земляки уволились, но их однопризывники помнят Андрюшу Семина. Сейчас курнем чарса, рубанем пловчика, догонимся бражкой, лабанем на гитаре и вечер проведем нормально и весело. Уже какой-то смысл появляется. А то в Союзе нас пугали дедовщиной! А тут: приглашают, наливают, угощают. Те, кто пугал нас страшилками про дедовщину — придурки, ей Богу. Афгана не нюхали, вот и мелют, чего не попадя.

Я зашел в каптерку радостный в предвкушении праздника. Мне хотелось похвастаться перед дембелями, как я ловко сегодня припахал старший призыв, какой я умный, ловкий и вообще — герой. Я готов был приукрасить свой рассказ сотней небылиц и ярких подробностей, но войдя в полумрак каптерки я как-то не уловил праздничного настроения.

За столом сидел хмурый Мирон и ножом ковырял столешницу. На топчане, закинув руки за голову лежал Барабаш и с нехорошим интересом смотрел на меня. Тут же крутились беззубый Жиляев и тихий Манаенков. Один подметал пол, второй возился с кипятком, заваривая чай. Рядом с дверью стол Рыжий, но не в позе дорогого гостя. Скрестив за спиной руки он разглядывал пол, как не выучивший урок школьник у доски. Что-то подсказало мне, что пловом сегодня меня угощать не будут.

— Ну, раз ты молчишь, — Мирон поднял взгляд на Рыжего, — давай, у другана твоего спросим.

Я — мальчик понятливый. До меня сразу дошло, что «друган» — это я и что вопрос будет непростой. Настроение почему-то упало и рассказывать про свое удальство как-то расхотелось.

— Ну, Мордвин, — это Мирон спрашивал уже с меня, — объясни нам: кем вы себя почувствовали?

Если честно, то я не понял вопроса.

Кем я себя почувствовал? Человеком. Солдатом. Сержантом. А еще — духом. И кем еще я должен был себя почувствовать, чтобы угадать и почувствовать правильно?

— Повторяю, — голос Мирона стал еще угрюмее, — кем вы себя почувствовали и кого из себя возомнили сегодня после обеда?

Теперь понятно. Этот вопрос поставил Рыжего в тупик, поэтому он и таращится в пол. Меня, признаться — тоже вопрос несколько озадачил.

— Кто дал вам, обуревшие духи, право припахивать старший призыв? — Мирон продолжал играть ножом.

«Зарежет. Как пить дать — зарежет. Вон он, как в Малька сапогом бросался. В офицера — сапогом, а меня — ножом зарежет», — подумал я.

Мне очень хотелось уйти сейчас из каптерки как можно дальше от Мирона с его ножом, но уйти было некуда. Земляки уволились, заступиться за меня было некому. У меня даже своих дедов не было. Решительно некому было сказать за меня слово, кроме меня самого.

— Они — чмыри, — выдавил я из себя.

— Что? — переспросил Мирон.

— Они — чмошники, — повторил я смелее.

Мирон отложил нож и потянулся за саперной лопаткой.

«Ну, всё — звиздец», — мелькнуло у меня в голове, — «ножа ему мало, решил меня лопаткой уделать, чтоб наверняка».

— Они чмыри. Ага. Понятно, — Мирон, очевидно, понял мою мысль, но посмотрел на меня так нехорошо, что мне и без саперной лопатки в его руках стало жутко, — Они чмыри, а ты, значит, много в своей жизни повидал. Так?

Это было не так. В своей жизни я повидал до обидного мало и вряд ли уже увижу больше.

— Сколько служишь, сынок?

— Только с КАМАЗа, — заученно выдал я.

— А ты знаешь, сколько он служит? — Мирон поманил Жиляева, протянул ему лопатку, — на нее мусор заметай, да смотри, чище мети.

Он снова обратился ко мне, показывая на Жиляева:

— Я тебя спрашиваю: ты знаешь, сколько служит этот человек?

Я посмотрел на толстого и неуклюжего Жиляева и не нашел в нем никаких перемен: вся та же угодливость в повадках, все та же неуверенность в движениях и даже выбитые зубы не выросли снова. Хрена ли мне его разглядывать? Я перевел взгляд на Барабаша. Мне показалось или на самом деле — он, вроде как, улыбнулся? Может и показалось, но я почувствовал себя увереннее, сами собой распрямились плечи.

— Ну, полтора, и что? — бросил я Мирону едва ли не дерзко.

— О! — Мирон поднял палец вверх и снова взялся за нож, — Полтора! Человек служит полтора года, а вы, два оборзевших в корягу духа, припахиваете его. По какому праву?

— Он дух со стажем! — вспомнил я выражение, услышанное в камере на губе.

— Ладно, — подвел итог Мирон, — я не замполит с вами душеспасительные беседы вести. Короче, вот вам десять минут. Если через десять минут вы не придумаете «отмазки» — по какому праву вы припахали, пусть чмырей, но старший призыв — то…

Мирон развел руками, показывая, что кара будет настолько страшна, что у него нет слов выразить, в чем она будет заключаться. Но то, что нам с Рыжим будет плохо, я не засомневался ни на грамм.

Я посмотрел на Рыжего. Не решаясь смотреть на нож, который вертел в руках Мирон, он по-прежнему смотрел в пол. Мне стало смешно. Смешинка не удержалась в зубах и вылетела в каптерку глуповато-счастливым смешком. Рыжий отвлекся от разглядывания пола и посмотрел на меня как на полного идиота: нас сейчас будут резать как поросят, а меня «на хи-хи пробило». А мне и в самом деле стало смешно: чего угодно ожидал я, любой каверзы, но то, что вопрос будет такой простой — найти «отмазку» — меня рассмешило. А, может, это просто нервное.

Я знал ответ.

В памяти всплыли выпускные экзамены в учебке. Полковник из Москвы принимает у меня экзамен по Уставам Советской Армии. Обязанности солдата, обязанности командира отделения, обязанности дневального, обязанности дежурного по роте и даже обязанности уборщика были ему мной доложены. Но у него задача — «утопить» меня. А меня — тоже не дураки натаскивали. Знал я эти уставы, знал.

— А скажите, товарищ курсант, — мягко начинает он атаку, — в каких случая команда «Смирно!» не подается, когда старший начальник входит в расположении роты.

— Во время приема пищи и после команды «Отбой». Будь он хоть министр обороны, — добавил я уже от себя.

— Верно, а на какой высоте должен висеть градусник в казарме?

— На высоте сто пятьдесят сантиметров.

— А сколько в расположении роты должно быть писсуаров? — ядовито улыбается полковник.

— Туалетная комната роты должна быть оборудована писсуарами и унитазами из расчета один писсуар на шесть человек и один унитаз на двенадцать человек.