Радищев

Как оценивала книгу Екатерина, мы знаем: она считала Радищева «хуже Пугачева», считала, что он «наполнен и заражен французским заблуждением, ищет всячески и выищивает все возможное к умалению почтения к власти и властям, к приведению народа в негодование противу начальников и начальству», что страницы радищевской книги «совсем противны закону божию, десяти заповедям, святому писанию, православию и гражданскому закону», что сочинитель «клонится к возмущению крестьян противу помещиков, войск противу начальства» и т. д. и т. п.

С ненавистью, страхом и злобой относились к «Путешествию» помещики-крепостники.

На одном из его рукописных списков, хранящемся в Ленинградской публичной библиотеке, бывший владелец списка написал:

«Ты не благонамеренный автор, а бунтовщик, петля для слабоумных. Мало, что Великая Екатерина тебя сослала — следовало повесить…»

Характерно отношение к «Путешествию» масонских кругов. Известный масон Н. Н. Трубецкой писал другу Радищева Алексею Кутузову:

«Теперь скажу тебе, что посвятивший тебе некогда книгу и учившийся с тобой в Лейпциге находится под судом за дерзновенное сочинение, которое, сказывают, такого рода, что стоит публичного и самого строгого наказания. Вот, мой друг, ветреная и гордая его голова куды завела, и вот следствие обыкновенно быстрого разума, не обоснованного на христианских правилах…»

Но было к книге Радищева и иное отношение.

С первых же дней своего появления на свет «Путешествие», ставшее запретным плодом, читалось с жадностью и интересом. Его искали, за ним охотились.

Малое количество сохранившихся экземпляров книги заставляло желавших прочесть ее переписывать книгу от руки.

Именно это отношение широких кругов читателей к «Путешествию» дало возможность Пушкину сказать, что «Радищев, рабства враг, цензуры избежал».

Самый ценный из сохранившихся экземпляров первого издания «Путешествия» хранится ныне в Пушкинском музее в городе Пушкине. Этот экземпляр принадлежал А. С. Пушкину. Переплетен он в красный сафьян с золотым тиснением и золотым обрезом. На этом экземпляре рукою Пушкина написано:

«Экземпляр, бывший в Тайной канцелярии, заплачено двести рублей».,

Судя по тому, что почти все сохранившиеся экземпляры «Путешествия» тщательно и красиво — переплетены, книгой дорожили и любовно берегли ее.

Второе издание «Путешествия» в полном объеме было напечатано лишь через 68 лет после первого — Герценом в Лондоне.

В 1872 году было уничтожено издание «Сочинений А. Н. Радищева» под редакцией П. А. Ефремова, в 1903 году — издание «Путешествия» под редакцией П. А. Картавова. Известному издателю А. С. Суворину удалось в 1888 году напечатать «крамольную» книгу в количестве 100 экземпляров для «избранных» по непомерно высокой цене.

Карта путешествия А. И. Радищева.

Страх царской власти перед «Путешествием» был настолько велик, что в России оно увидело свет только в 1905 году, то-есть без малого через 120 лет после своего появления в книжной лавке Герасима Кузьмича Зотова.

И только ныне, в годы советской власти, книга Радищева стала достоянием действительно широких читательских кругов, и Академия наук предприняла издание полного собрания его сочинений.

«…Советская власть, — писал М. И. Калинин, — не жалела средств, чтобы сделать общенародным достоянием всё лучшее, что создано человеческим разумом. Тиражом в десятки и сотни тысяч выпускались сочинения… Радищева, Герцена, Белинского, Чернышевского, Добролюбова…» [105]

105

М. И. Калинин, О моральном облике нашего народа, стр. 22. Госполитиздат, 1947 г.

За годы советской власти «Путешествие» Радищева издано тиражом около 400 тысяч экземпляров. В юбилейные дни 1949 года советскими издательствами выпущено еще несколько изданий бессмертной книги.

* * *

Считалось достойным удивления, что Радищев напечатал свою книгу, не боясь грозившего ему наказания.

В дореволюционной литературе о Радищеве высказывались предположения, что он, ведя уединенную жизнь в семейном кругу, деля время между семьей, службой и литературными занятиями, не заметил будто бы того обстоятельства, что Екатерина, напуганная Пугачевым, американской революцией и революцией во Франции, готова была безжалостно уничтожать все, что сколько-нибудь напоминало вольность.

Эти предположения не только неверны, но, по существу, и реакционны, так как они стремятся свести на нет революционную значимость подвига Радищева.

Наблюдательный, хорошо осведомленный Радищев отлично разбирался в окружавшей его действительности. Он не страшился трудностей и опасностей борьбы. Он не мог молчать.

Он был не только писателем-гуманистом, с душой, «уязвленной» зверствами крепостного права, — он был сознательным борцом-революционером.

«Заквас, воздымающий сердце юности», с годами превратился в полностью сложившееся мировоззрение, в глубоко осознанную революционную убежденность. Радищев твердо знал, что спасения нужно ждать не от милости царей, а добиваться его революционным путем — путем народного восстания.

Более того, представляется гораздо более вероятным, что Радищев именно поэтому и выступил со своей свободолюбивой книгой, что мрак тогдашней русской действительности казался особенно безнадежным.

Радищев считал необходимым именно в это время во весь голос заявить о том, что в крепостнической России есть живые силы борьбы и сопротивления, которым не страшны никакой гнет, никакое насилие.

Одно за другим появляются на свет его произведения — одно смелее и сильнее другого, бьющие в одну и ту же цель: «Житие Ушакова», «Письмо другу, жительствующему в Тобольске», «Беседа о том, что есть сын Отечества» и, наконец, грозное и страстное «Путешествие из Петербурга в Москву».

Все это, как и то, что он пытался собирать силы молодых единомышленников, — продуманные шаги человека, стремящегося к практическому осуществлению своих идей.

Выступление Радищева с его «крамольной» книгой в той же мере достойно восхищения, как и мужество революционеров, которые шли следом за ним, путем борьбы, зная, что их ожидает тюрьма, ссылка, виселица.

Радищева интересовали не отвлеченные рассуждения о политическом строе государства, а практический вопрос: положение русских крестьян. Он требовал полного уничтожения крепостного права. И в этом отношении он шел несравненно дальше западноевропейских просветителей.

Вольтер в своем сочинении о поземельной собственности крестьян, присланном в Вольное экономическое общество, полагал, что освобождение крестьян — дело доброй воли дворян-помещиков.

Руссо считал, что освобождение крестьян — опасный шаг, и предлагал сначала «освободить души» их, то-есть просветить крестьян.

Радищев ставил вопрос об освобождении крестьян без всяких оговорок, ставил смело и решительно от лица русского народа. Он был не только философом-теоретиком: он стремился к тому, чтобы мысль претворить в дело народной борьбы с классовым врагом.

Наконец, никто из западноевропейских писателей не проявил такой смелости, как Радищев, отважившийся выступить со словом гнева и возмущения в России — в стране, где власть дворян-крепостников была особенно сильна, где каждый намек на свободу уничтожался железной рукой самодержавия.

Для лучшей, передовой части тогдашнего русского общества книга Радищева явилась путеводной звездой во мраке рабства, знаменем борьбы за свободу народа, вестницей грядущей победы.

С необычайной, волнующей силой она будила мысль, звала к действию, указывала путь, которым надлежало итти всем, кому по-настоящему были дороги судьбы родины и русского народа.