Радищев
Шрифт:
VI. ИСПЫТАНИЕ
«…Душа моя во мне, я тот же, что и был…»
Один из ближайших помощников Екатерины по делу Радищева, член совета, гофмейстер и «над почтами в государстве главный директор» граф Александр Андреевич Безбородко так обрисовал положение дел в письме к правителю канцелярии князя Потемкина В. С. Попову:
«Здесь по уголовной палате производится ныне примечания достойный суд. Радищев, советник таможни, несмотря, что у него и так было дел много, которые он, вправду сказать, и правил изрядно и бескорыстно, вздумал лишние часы
входить в моду у многой шали [106] , по счастию, скоро ее узнали. Сочинитель взят под стражу, признался, извиняясь, что намерен был только показать публике, что и он автор. Теперь его судят, и, конечно, выправиться ему нечем. С свободою типографий, да с глупостью полиции и не усмотришь, как нашалят…»
Как уже говорилось, следствие по делу Радищева было поручено «знаменитому» Шешковскому — «домашнему палачу» Екатерины, как называл его Пушкин. Через его руки прошли все важнейшие дела того времени — включая Мировича [107] и Пугачева и кончая Радищевым и Новиковым.
106
По Далю — дурь, блажь.
107
В. Я. Мирович (1740–1764) — поручик Смоленского пехотного полка, казненный по приказу Екатерины II за попытку освободить из Шлиссельбургской крепости бывшего императора Ивана Антоновича.
Гельбиг писал о нем: «Степан Шешковский, человек низкий по происхождению, образованию и нраву, был в царствование Екатерины II ужасом двора и города. Государыня назначила его директором тайной канцелярии, или, вернее сказать, великим инквизитором России; эту должность он исполнял с страшной строгостью и точностью».
Именем следователя Шешковского пугали детей. Сказывали, что допросы даже «знатных персон», попавших в его руки, он начинал с того, что «хватит палкою под самый подбородок так, что зубы затрещат, а иногда и повыскакивают…»
— Каково кнутобойничаешь? — открыто спрашивал Шешковского князь Потемкин.
Елизавета Васильевна Рубановская, сестра покойной жены Радищева, продала принадлежавший ей дом, чтобы иметь возможность ежедневно посылать Шешковскому «гостинцы». И каждый день приносили один и тот же ответ:
«Степан Иванович приказали кланяться, все, слава богу, благополучно, не извольте беспокоиться».
Разбирательству дела Радищева и его допросу предшествовал подробнейший допрос книготорговца Зотова и всех лиц, кто получил от Радищева книгу.
Видно было, что Шешковский имел приказ точно установить количество распространенных экземпляров книги и что этот вопрос вызывал немалое беспокойство.
Зотов, взятый под стражу четырьмя днями раньше Радищева, путался и давал сбивчивые, а то и прямо противоречивые показания о количестве полученных им книг. Сначала он говорил, что получил для продажи 26 экземпляров, потом добавил к ним еще 50, а на очной ставке с Радищевым, настаивавшим на том, что он дал Зотову только 25 экземпляров, повинился и заявил:
— Виноват. Это дело было так, и первые мои
допросы оба несправедливы в том, что я более тех двадцати пяти экземпляров, которые получил от господина Радищева, ни от кого не получал.Зотову было объявлено, что за эту ложь он достоин «строжайшего по законам осуждения» и чтобы он «впредь при суде отнюдь лгать не отваживался».
Кроме того, ему было приказано: «чтоб ты о том, где содержался и о чем был здесь спрашиван, никому ни под каким видом не сказывал, под опасением в противном случае тож строжайшего законам наказания…»
По всей вероятности, до смерти перепуганный купец с точностью выполнил это предписание. Как только его освободили из-под стражи, он поспешил убраться из Петербурга, и когда позднее он зачем-то понадобился, найти его оказалось невозможным…
Радищев утверждал, что, кроме 25 экземпляров, отданных Зотову, он роздал 7 экземпляров своим знакомым, в том числе один предназначался Державину, один Вицману — тому самому учителю, который отвозил письмо студентов из Лейпцига в Москву, и один для пересылки в Берлин Алексею Кутузову.
Не исключено, конечно, что какое-то количество экземпляров «Путешествия» без ведома автора попало в продажу.
Прочитав книгу Радищева, Потемкин писал Екатерине:
«Я прочитал присланную мне книгу. Не сержусь. Рушеньем Очаковских стен отвечаю сочинителю. Кажется, матушка, он и на вас возводит какой-то поклеп. Верно, и вы не понегодуете. Ваши деяния — вам щит».
Это была хитрая и подлая уловка — сделать вид, что книга бессильна уязвить тех, в чью сторону направлена ее разящая сила. Эту уловку впоследствии применила и Екатерина, ханжески заявив, чтобы дело Радищева разбиралось так, будто оно ее не касается, — «понеже я презираю…»
В действительности же в деле Радищева она была хоть и скрытым, но жестоким, пристрастным и неумолимым судьей.
То, что при чтении «Путешествия» она сразу заподозрила авторство Радищева, не является свидетельством ее особенной прозорливости. И случилось это совсем не потому, что Екатерина узнала в авторе «Путешествия» лейпцигского студента, нахватавшегося идей просветительной философии, и не потому, что она знала о существовании у Радищева собственной типографии, и не потому, что она узнала в авторе таможенного чиновника, знакомого с «купецкими обманами».
Нет, Екатерина узнала другое: узнала, как говорится в поговорке, «по когтям льва», — узнала последовательного и смелого «бунтовщика», за деятельностью которого, быть может» давно уже следили.
Не случайно, что в конце своих замечаний по поводу «Путешествия» она так писала о Радищеве;
«Вероподобно оказывается, что он себя определил быть начальником», книгою ли или инако исторгнуть скиптра из рук царей, но как сие исполнить один не мог, показываются уже следы, что несколько сообщников имел, то надлежит его допросить, как о сем, так и о подлинном намерении, и сказать ему, чтоб он написал сам, как он говорит, что правду любит, как дело было; ежели же не напишет правду, тогда принудить мне сыскать доказательство, и дело его сделается дурнее прежнего…»
И, наконец, вывод:
«Сие сочинение… господина Радищева, и видно из подчерченных мест, что давно мысль его готовилась ко взятому пути, а французская революция его решила себя определить в России первым подвизателем…»
Екатерина недвусмысленно дала понять следствию и суду, чего она ждет от них.
Вопросы Шешковского, которые он задавал Радищеву, повторяли замечания Екатерины, написанные ею на «Путешествии».
Екатерина писала:
«Едет оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния, хотя и то неоспоримо, что лучшее судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной».