Радость моя

Немного оправившись от шока, Лена подойдёт к дочери, возьмёт её за руки и тихо скажет:

– Я рада. Честно. Но правильно ли я понимаю, что отец ребёнка не спешит разделить с тобой эту радость?

Вместо ответа Мариша разрыдается и уткнётся матери в грудь. Она будет плакать громко и долго. Лена будет гладить её по волосам и вытирать слёзы:

– Я расскажу тебе одну историю, – чуть позже скажет она. – Сядь. Это история о моей слабости и одном маленьком случае, спасшем наши с тобой жизни. Когда-то давно вот в такой же холодный вечер я чуть было не совершила самую жестокую ошибку в своей жизни.

Я пошла на аборт. Я была беременна… тобой. Там была санитарка. Она меня прогнала. Сказала: «Врачи пьяные. Приходи через несколько дней». Я и ушла. Но домой не вернулась. Пошла гулять по городу. И вот захожу я в один тёмный двор, а там окно горит и в нём две женщины: молодая и постарше. И та, что постарше, гладит молоденькую по волосам и в глаза целует. Вот как прям я сейчас тебя. – Лена поцелует Маришу в мокрые глаза.

– И столько любви между ними было, столько ласки. Во мне перевернулось что-то. Я так сильно захотела быть этой женщиной. Чтобы вот так же любить и быть любимой. Меня же никто так никогда не любил и не целовал, не утешал. Тогда я решила, что рожу тебя и сделаю всё, чтобы стать этой женщиной, если таким ребёнком мне не довелось быть.

Мариша улыбнётся и посмотрит в тёмное окно.

– Ребёнка мы воспитаем. Если уж я одна тебя подняла, то вдвоём мы тем более сможем.

– Мам, а ты заметила, что мы сейчас в точности повторяем ту картинку из твоего прошлого.

Лена замрёт.

– Представь на секундочку, – продолжит Маришка, – что сейчас за окном стоишь молодая ты и смотришь на себя в будущем. Вот прям сейчас.

– Фантазёрка, – скажет Лена и погладит дочь по волосам.

– Ну ладно, мам! Вот представь. Что бы ты передала себе?

– Не знаю, я бы, наверное, как-нибудь дала ей знать, что всё будет хорошо.

– Как?

– Ну, может быть, махнула бы ей рукой.

Не сговариваясь, обе женщины повернутся к окну и помашут в темноту руками.

За стеклом громыхнёт железный подоконник, будто кто-то резко отпустит его, и послышатся спешные удаляющиеся шаги.

На пороге вечности нас ждут любимые

У маленькой Нины пропала бабушка.

Ещё вчера на кухне она чистила девочке карпа от косточек, а сегодня её вдруг не оказалось.

Взрослые молчат и теряются в бесформенных фразах.

– Скоро вернётся. Не переживай.

Переживает.

Вечерами особенно тоскливо. Никто не чешет головку на ночь, засыпая ладонью на самой макушке, никто не шепчет «Отче наш» на ушко.

Молитва у бабушки какая-то особенная – скороговористая; слетает с губ щёлкающим шепотком и мурашками забирается за шиворот сорочки. А там и до сердца недалеко.

Несколько ночей без неё.

Гуляет. На улице темно, и падает густой снег. В конце улицы в пятне света от единственного фонаря движется чья-то фигура.

Загадала, что это бабушка. Если замереть и не шевелиться – точно будет она.

Не будет.

Слёзы бегут на стылый подбородок. Мёрзлой варежкой по щеке.

Она появится внезапно. Таким же зимним вечером, каким и исчезла. Возникнет на пороге, когда уже почти перестанешь ждать.

Пуховой платок на голове.

Тёмно-синее шерстяное пальто всё в снегу.

– Бабушка!

И рук не хватает, чтобы обнять. Резкий выдох на крике, а вдохнуть нету сил. Сознание отделяется и катится куда-то в самую глубь детского тела.

Уткнулась ей в самый живот, а на лице колючки от тающих снежинок с пальто. Только так и удержалась.

– Где ты была? Я тут ждала тебя!

Они потом сказали, что это был санаторий – не хотели расстраивать Нину долгими и непонятными объяснениями. Лучше бы расстроили, у ожидания хотя бы есть срок.

Пройдёт чуть больше десяти лет, и бабушка потеряется снова. Уже насовсем.

В этот раз она предупредит о своём уходе тяжёлой болезнью. Катастрофа от пробела в целую бабушку останется на всю жизнь. Знать бы тогда, что так мало осталось. Не отпускала бы. Эх!

Она будет часто сниться. Сначала молчаливо, потом улыбаясь, а года через три даже заговорит.

И так много десятков лет. Счастливых и не очень, ярких и притушенных, трудных и игривых. До того самого момента, пока сознание Нины не упадёт внутрь её уже дряблого старческого тела и не затеряется в космических глубинах.

А на том берегу, на пороге вечности будет ждать её она – бабушка. С тёмно-синем шерстяном пальто, усыпанном звёздным снегом.

– Где ты была? – спросит Нина.

– Я тут ждала тебя, – ответит та.

Всем потерявшимся бабушкам посвящается.

Новая жизнь

В комнате бабушки Груни что-то тревожно стукнуло.

«Опять Полька хозяйничает!» – подумала, разозлившись, Оля и быстрым шагом направилась в комнату, из которой выскользнул звук. За дверью царила тишина, характерная для тех пространств, куда детям запрещено влезать, но куда они по своему обыкновению упорно лезут и обязательно что-то портят. Оля заглянула в комнату. Так и знала. На полу валялась бабушкина инкрустированная деревом шкатулка. Она лежала ножками вверх, на крышке, которая была неестественно перекошена. На стуле у комода, замерев от ужаса, с огромными глазами, стояла маленькая Полина и закрывала руками рот.

Оля шумно выдохнула и зажмурилась. В висках застучало от нахлынувшего гнева, а на шторках закрытых век заплясали чёртики. «Только не ори! – приказала она самой себе. – Только не ори!»

– Я не хотела, – Полина решилась открыть рот. – Я только посмотреть.

– Сколько раз я тебе повторяла не заходить сюда, – процедила Оля, не открывая глаз. Казалось, если она позволит себе посмотреть туда ещё раз, то не сдержится.

Комната покойной бабушки Груни обладала для маленькой Полинки чудовищной притягательностью. Сколько она себя помнила, ей запрещалось туда заходить, но это её нисколько не останавливало. Пышная кровать с кружевными накидками на подушках, высокий трельяж с огромными зеркалами, массивный комод с салфеткой и множеством занятных вещиц в виде пузырёчков и коробочек – всё было настолько заманчивым и необыкновенным, что соблазн покопаться в этом великолепии всегда побеждал страх перед материнским нагоняем.

– Марш в свою комнату! – бросила Оля.

Полинка спрыгнула со стула и сквозняком пролетела мимо матери. Оля выдохнула с упором, чтобы избавиться от молоточков в висках, подошла к шкатулке и подняла её. Из распахнутого красного нутра выпали пара бабулиных золотых колец, брошка и наручные женские часики «Луч» – те самые, которые Оля, будучи чуть старше Полинки, любила примерять на свою худенькую детскую ручку.

– Не разбей их, донюшка, – говорила ласково бабушка, видя, как та пытается пристроить их на своё запястье. Она протягивала морщинистые ладони к Оле и плохо гнущимися пальцами помогала застегнуть тугой замочек на браслете.