Ракалия
Шрифт:
И долго ещё друзья потом переглядывались, усмехаясь, в то время как Михрюта рассказывала о сне про Большую Белую Королеву и своём превращении в Битюжку. Они-то об этом сне всё понимали…».
Над странным столом разливалось молчание, в котором переплелись грусть с недоумением и немного тихой ярости. Последняя отсверкивала в глазах Михрюты, которая высказалась, наконец, с шепелявым присвистом:
– Врёшь ты всё, Пино. Большая Белая Королева мне, конечно, снилась, только никаких превращений этого… Битюжки? серьёзно?… в меня не было.
Пино отмахнулся:
– У тебя не было, а в моей истории
Крох с Битяжкой перехмыкнули в унисон. А в Михрюте взыграло не на шутку.
– Ах, вот как значит, малыш Пино? Историями решил со мной помериться, да? Ну хорошо, будет тебе история. Всем интересно послушать?
– Просим-просим, – забурчали Битюжка с Крохом, а Пино, нервно поёрзав вокруг стола, показал Михрюте язык.
«Дело было так.
Малышу Пино стукнуло в этот день восемь лет, и это были его первые восемь лет. Подарков ему не полагалось, поскольку в Пиновской семье сроду никаких праздников никто не отмечал и приятного друг другу не делал. Самым приятным было в их семье, пожалуй, прожить день так, чтобы кто-нибудь из родных не ругнулся, не выдал подзатыльник или не поколотил между делом.
Пино не повезло, и уже с утра он получил от матери хороший нагоняй, а от отца – порцию ободряющих тумаков. В наказание за плохо выметенный пол Пино вручили огромную корзину и отправили собирать жёлуди, велев по дороге заглянуть на конюшню – прибраться за стариной Нипо.
Но Пино в честь дня рождения задумал устроить бунт. Это был молчаливый бунт решительного лентяя, лентяя, который даже и близко не свернул с тропинки в сторону конюшни. Корзину он запустил в кусты ядовитого трёхлистника, а сам грустно вылез к своему «шалашу над морем».
Усевшись под собранной из трухи и еловых веток крышей, он снял сандалии и пятками ног забуцкал по болотистой заводи Червивого ручья. На душе у Пино чернело, как никогда, и в голову опять лезли мысли о том, что пора бы выбираться на волю окончательно. Вот только куда идти, в какую сторону податься так, чтобы уж точно обнаружить счастье?
Сидел Пино, ковыряя в носу и поплёвывая, довольно долго, даже вздремнуть успел. Солнце вывернуло за полдень, пробираясь потихоньку лучами в его сумрачную нору, колыхались в призрачном танце на дальнем островке ветвистые радужные лилианы, и уже пригрезился ему в очередной дрёме выползающий из Червивого ручья гигантский спрут, как вдруг сдулся этот спрут от резкого свиста.
Пино очнулся и вслушался. Свист повторился, а за ним – невнятный голос, кому-то что-то выговаривающий. Пино аккуратно вылез из-под корней гигантского деревня (внутри которого был обустроен шалаш), и выглянул из-за кустов.
Вырисовывалась любопытная картина. На полянку из лесу выпрыгнула жирная рыжая блоха – такие большие в их краях не обитали. Зыркнув туда-сюда перепуганным своим глазищем, она подскочила к могильному камню и, неловко присев, попыталась спрятаться.
За блохой на полянке
появился некто высокий, закутанный во всё красное с нахлобученной на голову остроконечной красной же шляпой. В левой руке у красного болталась встрёпанная верёвка, которой он нахлёстывал по бедру.Красный снова свистнул и рассмеялся.
– Ну и идиотина же ты, Курага! С твоими телесами только прятаться за могильным камнем. Проще в яму, под такой камень – тебе надёжнее, а мне спокойнее. Иди уже ко мне, лихо, лишнее на свете, пора домой.
Блоха загудела низким, влажным голосом, вывалилась из-за камня в высокую траву, упруго подпрыгнула, развернулась и, кажется, поняла, что отступать некуда – вода для блохи верную гибель обещала.
Красный настиг Курагу, мягко её приобнял, забубукал что-то на ухо, да и пристегнул верёвку к ремню, облегающему мякоть распухшей вошьей шеи.
Так они стояли, милуясь, ворча друг другу под нос, а Пино тем временем подлез совсем уж близко, в надежде вызнать что-нибудь секретно-интересное.
– Мы тебе тут не мешаем, пацан?
Вопрос красного, который даже не смотрел в его сторону, подхватил сердце Пино ледяной оторопью. Прятаться смысла, видимо, уже не имело, и он осторожно ступил к странно-обнимающейся парочке.
– Ты что же, думал, – хитрее самого Гумбольдта? Шалишь, пацан, я-то тебя заприметил тогда ещё, когда Курага моя прыгнула к могилке.
Пино неопределённо пожал плечами, выдерживая сумрачным взглядом взгляд искоса глянувшего на него красного. Отражалось в нём что-то страшное, затаившееся внутри – настолько чёрное и жестокое, что мигнул, заволновавшись от подступившего страха, дневной свет.
– Чего хотел-то? Шляется он по кустам… Тебя там мать с отцом заждались, злые – злее только зимний дракон в голодный год бывает. День рождения – не повод для бунта, так-то. А хочешь уйти, так попрощаться с родными надо, чтобы честь всё по чести.
Не просто Пино удивился, а испугался уже по-настоящему. Если этот Гумбольдт запросто знает об обстоятельствах нынешнего мрачного дня, то, что он вообще знает? А вдруг ему известно всё обо всём, страшное же дело…
Гумбольдт улыбнулся, приоткрыв чёрные заострённые клычки зубов в мерзкой ухмылке. Очевидно, что и мысли пиновские он тоже читал будто по книге.
– Ладно, пацан, сделаю тебе подарок, раз толковыми родителями природа обделила. Загадывай всё, что хочешь.
Пино ни на секунду не поверил в щедрость предложения. На сердце шевелились смутные тени мыслей, пророщенных из семян народных поверий, – с рассказами о тёмных магах, заточённых в подземельях Проклятого Синегорья и байками о той дани, которую они собирали в древние времена с простых жителей леса…
Но таилась в предложении чёрного сладостная прелесть сбывающихся мечт. Их у Пино было много, и так сразу даже не понять, какую именно он хотел бы извлечь на свет. Вот если бы эти чудесные восемь лет никогда не кончались… Или…
Гумбольдт заливисто, в тихом, восторженном торжестве пророкотал:
– Прррринято.
В груди у Пино снова ёкнуло ледяным, ноги заслабели. Он, заплетаясь языком, попробовал возразить:
– Но… я же… ниче.. го…
Гумбольдт его уже не слушал. Он напряжённо притаился, затем бормотнул скороговоркой: