Расплата

– У меня не сохранилось никаких документов.

– А e-mail’ы?

– По правилам фирмы, переписка старше трех месяцев удаляется.

– Конечно. Но ты ведь все сохранил?

– Разумеется. На моем жестком диске найдется пара гигабайтов писем трех– или четырехлетней давности.

– А есть там что-то, что может мне помочь?

Я задумчиво делаю глоток воды. Трудно вспомнить, что Лемонд говорила, а на что – просто намекала движением тонкой брови.

– Возможно, – наконец говорю я, – но даже если я отдам тебе переписку, это не поможет обойти вопрос о конфиденциальности информации. Ты должен заставить суд признать документы уликами.

– Мой адвокат считает, что сможет уговорить судью, если ты откажешься от своего права на молчание.

– Какого еще права?

– Лемонд утверждает, что действовала как адвокат, а раз она отправляла тебе письма, то ты являлся ее клиентом. Ты можешь отказаться от права клиента на молчание.

Теннис начинает слегка подпрыгивать на стуле, ликуя от возможности перехитрить «Кляйн».

– Думаешь, это сработает? – сомневаюсь я.

– Кто его знает? – отвечает Теннис. – Но гораздо лучше, если мы станем добиваться права использовать имеющиеся у нас документы, чем требовать предоставить нам то, чего мы даже не видели. Было бы еще лучше, если бы ты присоединился к моему иску. Это вообще все запутало бы. Закон распространяется на всех, кому за сорок.

– Нужно быть очень нахальным, чтобы заявить, будто «Кляйн» уволили меня из-за возраста.

– Убрать твою фамилию мы всегда сможем. Нам она нужна только для того, чтобы документы приняли к рассмотрению.

– Твой адвокат – очень смелый тип, – заявляю я, восхищенно качая головой. – Кто тебя представляет в суде?

– Моя дочь Рейчел, – ухмыляется Теннис.

– Фартит же тебе! – Я снова смеюсь. Именно исковое заявление Тенниса – причина, по которой «Кляйн» давят на меня, чтобы я подписал бумаги. Лемонд далеко не дура. Она, должно быть, догадалась, что Теннис обратится ко мне за помощью. – Пусть Рейчел составит поручение, позволяющее ей представлять меня по этому делу, и предпринимай все, что может тебе помочь.

Теннис достает конверт и ручку из кармана блейзера и протягивает их мне. В конверте находится поручение адвокату о ведении дела, отпечатанное на фирменном бланке его дочери.

– Я мог бы догадаться. – Я снова восхищенно качаю головой, подписываю документ и отдаю его Теннису. – Мой ноутбук сейчас в Гарвардском клубе. После обеда я запишу переписку на диски и оставлю их для тебя на входе.

– Спасибо, Питер.

– Теперь давай серьезно. Ты хорошо все обдумал? Ведь если ты подашь в суд против «Кляйн», на Уолл-стрит тебе больше не работать. Я же знаю, денег у тебя хватает, так чего суетиться?

– Ты будешь смеяться.

– Возможно.

Теннис улыбается, но затем отводит взгляд.

– Скажи мне правду, Питер. Если по существу – разве я не был со всеми честен?

– Если по существу, то ты всегда был честен.

– И я ведь хорошо работал?

– Ты приносил доход каждый год и научил тому же половину ребят в отделе, включая меня. Если честно, то теперь, когда мы оба ушли, думаю, «Кляйн» окажется по уши в дерьме.

– Тогда почему меня вышвырнули?

Я даже не знаю, что и сказать.

– Потому что твои галстуки огнеопасны?

– Потому что я человек старой закалки, – с горечью отвечает Теннис. – Поэтому я и подаю на них в суд. Потому что меня тошнит от такой дискриминации.

11

У Понго невинное лицо ребенка, ему под шестьдесят, на нем двубортный серый пиджак и желтый галстук поверх розовой рубашки с белым воротником и такими же манжетами, верхняя пуговица расстегнута, чтобы дать место его толстой шее. У него черные с проседью усы а-ля Валентино и длинные темные ресницы. Если приглядеться, то его парик похож на впавшую в спячку белку. Я усаживаюсь на свободный стул рядом с Понго, протягиваю ему руку и называю свое имя.

– Тони Понго, – представляется он. – Теннис ушел?

– У него сегодня еще несколько встреч.

– Слушай, – говорит Тони, прихлебывая граппу, – он мне сказал, ты ищешь Андрея. Я не знаю, где он и как до него добраться. В последний раз я видел его три месяца назад.

– Тогда расскажи мне о Москве.

– Что тебе до Москвы?

– Я лечу туда сегодня вечером. И хотел бы больше узнать о тамошней конторе Терндейла. Что Андрей делал, кто работал в офисе. Все в таком роде.

– Удачи тебе в этом чертовом месте. – Понго с сомнением качает головой. – Если Терндейл узнает, что я тут с тобой болтал, прощай тогда моя пенсия.

– Что им до твоей пенсии?

Ничего не говоря, он нервно барабанит толстыми пальцами по белой скатерти; кольцо на его мизинце сверкает пару раз в солнечном луче. Я должен заставить его ответить.

– Как ты очутился в Москве? – спрашиваю я.

Тони вздыхает и сутулится.

– Я чертов babbo, – заявляет он. – Идиот. Терндейл переводил часть канцелярии в Тампу. Я подумал, что погода там получше, а здесь меня, в общем-то, ничего не держит, так что я попросил перевести меня туда. Ну и дурака же я свалял! Правильно в армии учат: не высовывайся!

Я одобрительно смеюсь, а он глупо улыбается.

– Ты попросился во Флориду, а тебя перевели в Москву? Кто-то тебя очень не любит, Тони.

– Они мне круто мозги запудрили: «Нам нужен человек толковый. Мы будем тебе больше платить. Мы оплатим твой дом. У тебя будет выше пенсия. Да там всего пару лет проработать надо». Все в таком роде. Дерьмо все это. Чертова зима круглый год, выпить нечего, кроме самогона, а еда как пайка в тюрьме. А девчонки? Те, кому меньше двадцати пяти, моложе моих дочерей, а у меня на этот счет принципы. Проблема в том, что те, кому за двадцать пять, выглядят так, что краше в гроб кладут. – Разговаривая, он размахивает руками. Тони – прирожденный рассказчик.

– Что ты там делал?

– Да то же, что и здесь, в Нью-Йорке. Подтверждал положение на рынке, подбивал баланс, давал поручения банку о переводе денег, сверял подтверждения – обычное дерьмо.

– Андрей много тебе рассказывал о своей работе?

– Вообще ничего, но мне было плевать. Я просто делал свою работу и убивал время. Я могу сказать, что было в документах, но и только.

– С документами все было в порядке?

– Да, всегда. Никаких проблем не случалось. Все в Лондоне мной очень довольны, говорят, что я классно работал, и все такое.