Распутин-1917

Нью-Йорк — архипелаг на берегу океанского залива, усеянный сталагмитами небоскребов, как весеннее пахотное поле — булыжниками-валунами. Мать-земля вытолкнула из своего чрева геометрически-правильные конструкции, и они воткнулись в безоблачное небо так основательно, словно стояли здесь вечно. Ничто и никто не может поколебать монументальность этих рукотворных изваяний. Никакая стихия не способна нанести им вред. Куда уж маленькому, слабому человеку! Но он всё равно попробовал.

Янтарные языки пламени лизали черный от копоти камень, суетились в оконных и дверных проёмах, упрямо ползли по карнизам и лестничным маршам наверх, к солнцу. “Мы свои! Мы идем к тебе!” — кричали они светилу. Казалось, топится огромная печь, трещат, дышат знойным пламенем дрова, пожираемые огнём. Гремит железо, будто едут ломовики, и длинные полосы, свешиваясь с телег, задевают за камни мостовой, взвизгивают, как от боли, ревут, гудят. На их какофонию наслаивается злой, шипящий звук, режущий воздух. Это исполинский точильщик, спрятавшись под Бруклинским мостом, очиняет безнадежно тупой клинок.

— Хорошо занялось! — не отрывая глаз от окуляров мощного морского бинокля, произнес поручик Грибель. — Удивительно, что нас никто не остановил, ни разу не проверил и ничего не заподозрил.

— Сам бы не поверил, — подтвердил Зуев. — Стоит надеть рабочую спецовку и повесить на плечо моток кабеля — становишься никому не интересной мебелью. Все тебя видят, но никто не замечает.

— “Айболит” еще ни разу не ошибся в своих наставлениях, — усмехнулся поручик, засовывая бинокль в саквояж и на глазах превращаясь в достопочтенного лютеранского священнослужителя. — Пойдемте, сын мой, у нас сегодня много дел. Ставский только что выволок багаж из этого нечестивого дома. Пора ехать, исповедовать заблудшие души.

Нацепив постные физиономии, офицеры спустились по крутой винтовой лестнице из под шпиля “Церкви трех святых”, прошествовали, раскланиваясь, мимо редких в эти часы прихожан, неторопливо уселись в чёрный, как смоль, “форд” и только там от души рассмеялись, радуясь удачному завершению операции. Три последних дня под видом рабочих, ремонтирующих снятое на подставную персону помещение, они таскали в небоскрёб горючую смесь, сварганенную по рецепту Распутина, именуемого не иначе как “Айболит”. Он сам выбрал такой псевдоним, понравившийся всему отряду особой важности за необычность, легкость и детскую непосредственность.

Офицерский полуэскадрон, работая в три смены под видом рабочих-электриков, делал закладки специальных кабельных жгутов, вносил в интерьер здания не предусмотренные конструктивные изменения, непрерывно наблюдая за окружающей обстановкой, фиксируя приходящих-уходящих в офисы банкиров и революционеров, ведя свою собственную “амбарную книгу”, помечая фамилии обитателей здания “Эквитебль” особыми значками, сортируя их по ценности и пригодности для дальнейшего использования. Сегодня, когда аборигены скучковались на утренних летучках, полыхнуло…

На Бродвее, разделяющем церковь Троицы и горящий небоскрёб, царил полагающийся в таких случаях переполох. Ударяясь о стены здания, вода из пожарных рукавов на морозе моментально замерзала, оседая льдом на подоконниках, эркерах, пожарных лестницах, свисала с навесов мириадами сосулек, щедро лилась на брусчатку, превращая её в сплошной огромный каток. Пожарные повозки, насосы, уличные фонари и случайные автомашины, попав под ледяной душ, оказались покрытыми толстой ледяной коркой и похожими на огромные сказочные зефирины.

— Извозчик! Гони на Большую Морскую в “Кюбу”! — в дверях авто показался широко улыбающийся Ставский, облаченный в форму пожарного.

— Каков улов? — живо поинтересовался Грибель, отодвигаясь от звенящего сосульками сапёра.

— Всего один карась, но очень жирный. Давай побыстрее, а то замёрзнет, и все наши труды с упаковкой — насмарку.

— С какой упаковкой?

— Мы его в ковер замотали, а сверху обернули пожарным рукавом. Но на таком морозе всё равно пробирает быстро. Замешкаемся — не довезём.

* * *

Сидней первый раз пришел в себя от того, что его куда-то волокут. Тело, утрамбованное в плотный кокон из жесткого материала, ломило, а нос невыносимо чесался, но плотно прижатые к туловищу руки не позволяли даже шевельнуть локтями. Память зафиксировала момент, когда он подошел к двери своего кабинета, а та вдруг подпрыгнула, как живая, соскочила с петель и лягнула по-лошадиному, подмяла под себя, навалившись всей своей дубовой массой. Свет померк, и каким-то дальним эхом долетел звук, похожий на взрыв. Сидней попробовал почесать нос о плотный материал, но стоило сильнее в него ткнуться, как голову пронзила острейшая боль, из глаз посыпались желтые искры, и сознание разведчика поспешно нырнуло в спасительное беспамятство.

Второе пробуждение было менее приятным. Сначала нос забил пронзительный запах нашатыря. Голова мотнулась из стороны в сторону, потом глаза распахнулись и зафиксировали в непосредственной близости от себя две довольные физиономии.

— Виктор Фёдорович, клиент готов к общению! — улыбнулась одна из них.

О’Рейли стало примерно понятно, в чьих руках он находится.

— Господа! — с трудом подбирая слова, одеревеневшим языком начал Сидней, — вы совершили противозаконное действие, похитив меня, и по американским законам…

— Моня! Не бесите меня на самом старте нашего знакомства! — произнесла третья голова, появившаяся в фокусе взгляда Сиднея. Человек был похож на студента-очкарика, отличаясь от студиоза недобрым, сухим взглядом и голосом военного, привыкшего командовать. — Какое отношение к законам Америки имеет подданный Российской империи Соломон Розенблюм, сбежавший от судебного преследования в Англию, поступивший на службу к королеве и принявший дурацкий псевдоним О’Рейли? Американским властям известны ваши шашни с королевской разведкой?

— Не ваше собачье дело! — выпалил Сидней, и по тому, как потемнели лица присутствующих, понял, что совершил ошибку.

— Ты крупно влип, Моня, — с тихой угрозой в голосе произнёс очкарик, — тебя хозяева продали за медный грошик. Твои шалости тянут на виселицу, а ты, вместо стремительного и глубокого покаяния, начинаешь ерепениться. Давай сыграем в такую игру. Я поведаю тебе о приключениях одного шустрого одессита-авантюриста, а ты решай сам, когда начнешь говорить вместо меня. Всё, что расскажу я, останется в обвинительном приговоре. Всё, что расскажешь ты, попадет под всемилостивейшую амнистию.