Распутин-1917

Монарх ухитрился потерять поддержку даже полностью зависимой от него Русской Православной Церкви. 27 февраля 1917 года, когда на сторону восставших стали переходить войска столичного гарнизона, обер-прокурор Раев предложил Синоду осудить революционное движение. Синод отклонил это предложение, ответив, что еще неизвестно, откуда идет измена.(**)

“Везде ложь, измена и предательство” — вертелось в голове настойчивой каруселью всего одна фраза, когда глаза читали на бланке:

Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание…

Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют…

…Признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть…

“Да что тут читать дальше!” — с досадой подумал Николай II, подвинул поближе походную чернильницу. Аккуратно обмакнул перо. Примерился, как разместить подпись на краешке забитого текстом бланка. Кинул взгляд на красную строку чуть выше и в последней прочитанной фразе зацепился за слова “на следующих условиях…”

Словосочетание звучало протокольно, чужеродно, непривычно выбивалось из общего пафосного стиля послания… “На каких-таких условиях?” — прошептал царь, откладывая перо, собирая в комок всю силу воли для внимательного прочтения обнаруженной закладки.

— Господа! — кинул он не отрываясь от листка, чувствуя, как печёт затылок пристальный взгляд Рузского и Данилова, — подождите четверть часа в приёмной, мне надо сосредоточиться. Я вас приглашу.

Чуть слышно скрипнув зубами от досады, Рузский поклонился и с достоинством вышел из царского кабинета. Николай II проводил его тяжелым взглядом и вновь обратился к чтению.

“В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думою признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть на следующих условиях:

1.Вся полнота власти передаётся ответственному правительству, принявшему на себя обязательство завершить военные действия без территориальных потерь и отвечающему за свои решения перед народом России и перед самим Богом всем своим состоянием и самой жизнью.

2.Армии предписывается всемерно поддерживать правительство, выполняющее свои обещания и беспощадно пресекать любые попытки ввести в заблуждение или обмануть народ умышленно или вследствии неудовлетворительной компетентности министров и чиновников.

3. Капитулу георгиевских кавалеров, воинам, доказавшим на поле боя своё мужество и патриотизм, вручается обязанность быть третейским судьёй между народом и правительством, решения которого будут окончательными и не подлежащими отмене, если за них проголосует две трети орденоносцев.”

Без пяти минут отставной царь Романов положил бланк и задумался. “Ересь, конечно! — возникла в голове первая мысль, — с такой формулировкой отречение посчитают недействительным… А может это и хорошо?” Николай II понимал, что живым и царствующим его отсюда никто не выпустит. Ни для того заговорщики гнали его по флажкам в псковскую глушь, как охотники — зайца. А подписать такое отречение, подложив всем гучковым, милюковым и родзянко огромную вонючую свинью, заставить их взвалить на свои плечи неподъёмную ответственность… “Как там написано — “всем своим состоянием и самой жизнью”, да еще поручить армии присматривать за этими проходимцами. Почему бы и нет?”

Николай II размашисто расписался на бланке, встал, поправил мундир и громко произнес:

— Господа офицеры! Прошу зайти! Я готов!…

—-------------

(*) Станислав Прохоренко.

(**) Церковь в февральской революции отличилась еще трижды:

4 марта 1917 г., в ответ на предоставление «свободы от губительной опеки государства», члены Синода выразили «искреннюю радость по поводу наступления новой эры в жизни церкви».

6 марта 1917 г. председатель Синода митрополит Владимир разослал епархиям распоряжение о том, что моления надо возносить за Богохранимую державу российскую и благоверное Временное правительство — еще до отречения Великого князя Михаила.

9 марта 1917 г. Синод выпустил обращение к народу: «Свершилась воля Божия, Россия вступила на путь новой государственной жизни».

То есть считать Николая II «святым» Русская Православная церковь в 1917 г. категорически отказывалась.

Глава 40. Последние слова.

Последние слова царя потонули в радостном гудеже и яростном пыхтении. Видавший виды коломенский паровозик-четырёхпарка втаскивал на соседний путь коротенький состав в три вагона. Быстро проскользнувшие окна первого класса не позволили рассмотреть лица пассажиров, внимательно разглядывающих поезд Российской империи № 1. Лязгнув сцепками и натужно пропищав тормозами, состав застыл в полусотне шагов от царского вагона. Появившийся на подножке плотный мужчина с короткой аккуратной бородой и зачёсанными назад жёсткими седыми волосами жадно вдохнул мартовский воздух, небрежно нахлобучил каракулевую шапку и бросил властным голосом через плечо кому-то, скрытому в глубине тамбура: “Сидеть тихо, не высовываться! Ждать!” Он медленно спустился на перрон и, прихрамывая, направился к ожидавшему его офицеру.

Следом за первым пассажиром в дверном проёме появился ещё один персонаж, карикатурно напоминавший первого — сухощавый, лопоухий, с глазами навыкате и нелепыми топорщащимися усами, будто сделанными из пакли и торопливо приклеенными к лицу. Он бодро спрыгнул на перрон, поскользнулся, схватился за поручни, засучил ногами по снегу, через несколько секунд борьбы с земным притяжением восстановил равновесие и

вприпрыжку пустился вслед за своим попутчиком.

— Господин Гучков? Господин Шульгин? — вежливо осведомился флигель-адъютант, — следуйте за мной, государь примет вас немедленно.

Переглянувшись, думские активисты послушно потопали вслед за величаво плывущим офицером, поражаясь отсутствию на перроне привычной в таких случаях суеты. Одинокие часовые у вагонов, пара фигур в голове состава, и всё.

— Запустение и тлен, — пробормотал Гучков, оглядывая тёмные, безжизненные окна царского поезда. Ему, личному врагу императора и императрицы, принадлежала инициатива этой неожиданной поездки. Ненавистник всех Романовых, Александр Иванович точно так же не любил массовые сборища и народные волнения. Его богатый опыт участия в политике, берущий начало с англо-бурской войны, настаивал на интригах и комбинациях в тиши кабинетов, а не на площадях. Увиденное на улицах Петрограда и в залах Таврического дворца наполнило Гучкова мрачными предчувствиями. Придя на совещание Временного Комитета Думы, он застал растерянную толпу депутатов, таких смелых на трибуне, любящих порассуждать о чаяниях простого народа и похвалиться близостью к нему. После встречи и общения с реальными рабочими и солдатами все эти высоколобые умники превратились в скопище мышей, ищущих, под каким бы веником затихариться. Александр Иванович народа не боялся. Ночью, пока Родзянко коротал время в подвале среди старой мебели, Гучков вёл переговоры между думским и Исполнительным Комитетом Петроградского Совета относительно формирования правительства и опубликования совместного призыва к «революционным массам». Детально разглядел кукиш, продемонстрированный грубияном Сталиным в ответ на все предложения о сотрудничестве, твердо решил ехать в Псков — вынудить царя передать власть его партии и решить вопрос с командующим Северным фронтом о формировании правительства. Полдня заняли консультации с британцами. В 1900 году, воюя за буров, Гучков был ранен и загремел в плен, попав в объятия высокопрофессиональной английской разведки Альфреда Милнера. С тех пор он настойчиво продвигал интересы Туманного Альбиона в стенах Государственной Думы и в околополитических столичных салонах.