Распутин-1917

Британцы предложение Гучкова приняли, но только в общих чертах. Неожиданно настояли на назначении премьер-министром князя Львова — лидера конкурирующего земгора. Вручили проект манифеста об отречении и второй экземпляр с готовой, поддельной, но качественно выполненной царской подписью. Придали два десятка хмурых, по-волчьи глядящих прибалтов, из которых по-русски говорили только командир и его ординарец. Предложили с самодержцем не церемониться, вплоть до ликвидации на месте. Время начало обратный отсчёт, действовать приходилось быстро и жёстко. Из множества нестандартных оставили два варианта действий. В случае согласия императора на отречение от престола, он после подписания манифеста должен быть доставлен в Царское Село и там официально подтвердить своё решение. Если же император отказывается, то отречение должно всё равно состояться путём объявления заранее подготовленного фальшивого манифеста. Таким образом, Россия будет поставлена перед свершившимся фактом.(*) Во втором случае жизнью Николая II предполагалось пренебречь, как несущественной. Навязали в попутчики Шульгина, в котором Гучков сразу же заподозрил соглядатая. На Варшавском вокзале в Петрограде в готовности стоял поезд на тот случай, если Родзянко решит поехать к императору, но воспользовались им и пустились в путь два думских делегата. На Гучкова в эти часы молились многие. Его передвижения отслеживали по минутам, передавая информацию из рук в руки, как горячую картофелину. Все надеялись, что решительный Александр Иванович победно завершит затянувшийся водевиль с отречением, сформирует правительство, способное успокоить массы, и выполнит, наконец, взятые на себя обязательства прикрыть тлеющие хвосты коррумпированных чиновников и генералов, не забыв про интересы “наших западных партнеров”.

В 16 ч 30 мин 2 марта генерал Ю.Н.Данилов телеграммой сообщил генералу М.В.Алексееву:

«Около 19 часов сегодня Его Величество примет члена Государственного Совета Гучкова и члена Государственной Думы Шульгина, выехавших экстренным поездом из Петрограда».

В 17 ч 43 мин генерал В.Н.Клембовский направил генералу М.И.Эбелову телеграмму, в которой сообщал:

«Государь Император находится в Пскове, куда выехали к нему экстренным поездом из Петрограда уполномоченные Государственной Думы Гучков и Шульгин. Это всё можно объявить в печати».

В 18 ч 18 мин генерал Янушкевич оттарабанил в Петроград, что для встречи дорогих гостей всё готово!

Поезд был задержан в Луге, где пришлось вести переговоры c местным революционным комитетом. Замучились, перенервничали и опоздали почти на два часа. Им не дали оправиться от нелегкого пути, повели прямо к царю. Однако уже в приёмной Гучков понял, что планы меняются. Растерянный Рузский ожидал их у стола флигель-адъютанта и без всяких политесов быстро сунул Гучкову телеграфный бланк, будто тот жёг генералу пальцы.

— Вот! Только что подписал в трёх экземплярах. Просил до ужина не беспокоить.

Гучков перевел дух — всё же вести переговоры с самодержцем пусть и при поддержке заговорщиков, уговаривать его совершить политическое самоубийство — удовольствие сомнительное. Он поклонился, спрятал в карман драгоценную бумагу и вернулся в свой вагон, забыв про хромоту и шагая так быстро, что ведомому Шульгину пришлось бежать трусцой.

Предупредительный железнодорожник с офицерской выправкой уведомил думцев, что колею надо освободить для воинского эшелона, и их состав будет перемещён на полчаса в тупичок. Рассеянно кивнув, Гучков залез в вагон, посмотрел на проползающий мимо перрон, присел к дорожному столику, не снимая верхней одежды, и погрузился в чтение.

— Что за…? — вскричал он почти одновременно с Шульгиным, прочитав условия отречения.

Гучков вскочил и начал нервно вышагивать по тесному купе. Шульгин ещё и ещё раз перечитывал манифест, силясь понять, каким образом можно нивелировать последствия такого оригинального царского решения.

— Всем через полчаса быть готовыми! — громко скомандовал Гучков штурмовикам в коридор. — Всё, Василий Витальевич, светские беседы кончились, теперь заговорит оружие!

“Всё” наступило гораздо раньше, буквально через несколько секунд. Казалось, прямо в буксах, осмотренных внимательным железнодорожником с офицерской выправкой, начался быстротекущий физико-химический процесс со значительным выделением энергии в небольшом объёме за короткий промежуток времени. Щебенка, выбитая с насыпи, картечью вжикнула в разные стороны. Вагон подпрыгнул на рельсах, как косуля, застигнутая врасплох на водопое, сгорбился в воздухе, согнувшись пополам, рухнул обратно на грешную землю, ломаясь сам и ломая всех, находившихся в нем. Паровозик, на секунду встав на дыбы, как ретивый конь, с размаху грохнулся обратно на рельсы, ткнулся рылом в приземлившиеся обломки, навалился на них всем своим стальным туловищем, размазывая по шпалам и насыпи то, что секунду назад было вагоном первого класса, пронзительно завопил, истекая паром. От разбитых керосинок слабо пыхнул огонь и пошёл заниматься, прогуливаясь по горючим обломкам.

— Главное — поставить себе цель, чтобы было на что издалека любоваться, — глядя с ближайшего пригорка на железнодорожный апокалипсис, задумчиво произнёс Распутин. — Илларион Михайлович, а вы со взрывчаткой, кажется, переборщили.

— В самый раз, Григорий Ефимович, — зло прищурился сапёр, меняя холодную железнодорожную фуражку на привычную тёплую папаху, — меньше нельзя. Скорость — никакая, отделались бы легким испугом, демоны.

— Ладно, оставим кесарю кесарево. Пора! Нас заждались в Петрограде. Знать не знал, что отсюда до столицы можно добраться по лесозаготовительным узкоколейкам.

— Век живи — век учись!

— Уважаете Сенеку?

— Хороший философ, — коротко ответил Ставский.

— Что закручинились, мой капитан?

— Да денег жалко. Так взять и подарить… Нет, чтобы на хорошее дело пустить, фильм снять добрый, чтобы душа пела, а не эти ужасы, что наша студия выпускает.

— Ищите во всем положительное, Илларион Михайлович, — приобнял штабс-капитана за плечи Распутин.

— И что же хорошего — выбросить миллион на ветер?

— Если у вас нет денег, то разлука с Родиной вам не грозит.

— Логично…

* * *

Тонущая в коротком мартовском вечере железнодорожная станция стряхнула с себя сон, разноголосо загомонила, осветившись огнями переносных фонарей. Замелькали серые офицерские шинели и чёрные куртки железнодорожников. Панические вопли гражданских штафирок причудливо сплелись с короткими отрывистыми военными командами. Вокруг царского вагона в подобие каре сбились, ощетинились штыками конвойцы. Штабные суслики бестолково толкались по перрону и станционным постройкам, хрустели битым стеклом, выкрикивали бестолковые распоряжения и фонтанировали версиями одна глупее другой.

— Немцы прорвали фронт!

— Мятежники захватили шестидюймовки!

— В тендере прятали взрывчатку — сдетонировала!

Рузский, как и положено командующему фронтом, пришёл в себя первым. Не тратя времени на наведение порядка и выяснение причиненного ущерба бывшему самодержцу, он опрометью бросился к станции, птицей влетел в комнату связистов.

— Петроград! Родзянко! Срочно!

— Здравствуйте, Николай Владимирович, — встал со стула скромно сидящий в уголке помещения Батюшин.

— Добрый вечер, Николай Степанович, — коротко кивнул контрразведчику Рузский, — хотя какой он к чёрту добрый, видите что творится!… Простите, дела!

— Да-да, конечно, — понимающе ответил Батюшин, чинно садясь обратно. — Надеюсь, не выгоните вон, хотя у нас здесь тоже почти улица, — кивнул он на высаженное взрывной волной окно, торопливо закрытое чьей-то шинелью.

Рузский пожал плечами, всем своим видом выражая непонимание, что тут делать столичному гостю, хотел что-то сказать, но телеграф затарахтел, плюясь бумажной лентой. Дежурный связист доложил “Родзянко у аппарата!”, и генерал сосредоточился на разговоре, забыв о контрразведчике.

— Михаил Владимирович! Беда! — диктовал Рузский связисту. — По неизвестной причине взлетел на воздух поезд с Гучковым и Шульгиным! Скорее всего, оба погибли. Солдаты разбирают обломки, но надежды мало. Куда-то пропал посланный вами американец. Подозреваю, что он тоже находился в вагоне с думскими представителями. У Гучкова на руках остался документ чрезвычайной важности. Надеюсь, вы понимаете, о чем я. Но у меня сохранился дубликат. С кем мне его передать в Петроград?

На несколько минут в комнате связи воцарилась тишина, прерываемая только монотонным жужжанием аппарата Хьюза и заполошными паническими криками за окнами. Наконец застучало печатное устройство, поползла неспешно телеграфная лента. Рузский выхватил её, не дождавшись окончания приёма-передачи, бегло пробежался по тексту. Побледнел, рванул воротник мундира так, что отлетел в сторону крючок, жалобно звякнув.