Ратное поле

Гулко хлопали пушки, захлебывались пулеметы, дробно стучали автоматы: гитлеровцы пошли в очередную контратаку. «Отходи, отходи, Паша,- кусая от боли губы, шептал капитан.- Прик-казываю!» А она все пыталась взвалить грузного Могилева на плечи. Но это оказалось не под силу. Мешали железная катушка с кабелем, телефонный аппарат. Тогда догадалась: расстелила шинель, положила на нее раненого и потащила. Метр за метром, по мокрой, вязкой земле. И грозил, и просил комбат; «Брось, не жилец я!» А она, задыхаясь от усталости и вытирая застилавший глаза пот, словно и не слыша свиста пуль над головой, ползла к курганам.

Когда ее заметили, сразу несколько бойцов бросились па помощь…

Не скоро, правда, но все же встретился после войны со своей спасительницей Александр Иванович Могилев. Долго жали друг другу руки седовласые однополчане, но от волнения вначале ничего не могли сказать.

В это время к ним подошел еще один ветеран.

–  А ведь это ты меня спасла! Помнишь разъезд Разумное?

Паша напрягла память.

–  Говорили мне в медсанбате, что привезла меня на машине девушка-шофер. И имя сказали… Но запамятовал. А теперь по всем статьям получается, что это ты меня тогда вывезла.

–  Может, и я,- улыбается Прасковья Евсеевна.- Знала б, фамилию записала.

А ветеран продолжает:

–  Когда я был ранен, привалило меня землей после взрыва. Там бы и остался, если бы не ты…

Прасковья Евсеевна кивает головой: да, да, было. Тогда кузов был переполнен стонавшими, она торопилась в медсанбат, но воронки объезжала на малой скорости. Глядь, у одной человека землей присыпало. Остановилась, стала разгребать горячую, еще толом пахнувшую землю. Приложила ухо к груди солдата: с перебоями, но стучит у парня сердце. Подтащила раненого к машине, подхватили его те, кто в кузове.

–  Как видишь, жив, здоров. Свой полк под Будапештом догнал,- улыбается Паше ветеран.

…Когда, машину Паши подлатали, помчалась она с ней по дорогам Молдавии, Румынии, Венгрии, Австрии. Докатили ее колеса до окраин Праги.

После войны П.Е.Газда долго еще работала водителем. С уходом на пенсию пошла в школу, потянуло се к ребятам.

–  Теперь я всегда с детьми,- рассказывает Прасковья Евсеевна.- Смотрю и радуюсь: какое у них безоблачное детство! А иногда огорчаюсь: не все понимают, какой ценой досталось это счастье. И как его надо ценить!

ПУШКИН ПО ТЕЛЕФОНУ

Он томик Пушкина с собою

Пронес, наверно, полземли.

Его искали после боя,

Но только томик тот нашли.

В.Семернин

Снежные балки, подступавшие с юго-запада к центру Сталинграда, окутались дымными завесами. В пригороде Ельшанка горели сушилки кирпичного завода. Две атаки на завод оказались безуспешными, противник прочно засел за толстыми стенами.

Скоро рассвет. В подвале разбитого дома, где разместился командный пункт полка, вповалку лежат офицеры и солдаты. На утро назначена третья атака, и надо хоть часок вздремнуть, набраться сил. Тут и там белеют марлевые повязки, многие побурели от засохшей крови. Это легкораненые, отказавшиеся уйти в тыл.

Кажется, бой за Ельшанку длится, не прерываясь, с рассвета до рассвета.

Дежурного по штабу лейтенанта Золотарева морит сон, веки словно склеены медом. Стоит лишь прикрыть глаза, а открыть их уже не хватает сил. В подвале холодно, печка из железной бочки, поглотив весь запас снарядных ящиков, остыла. Спасают полушубок, телогрейка, ватные штаны, валенки.

В телефонной трубке постоянный треск и шум, обрывки далеких разговоров, команд. Лишь к утру все начало затихать, словно отходило ко сну.

Лейтенант разморенно клюет носом, изо всех сил стараясь не уснуть. Сознание его туманится.

В полусне он вначале не разобрал, что за голос послышался в телефонной трубке. Девичий, нежный, этот голос заметно выделялся из остальных голосов на линии связи, затем он подчинил их и заставил замолчать. Сквозь помехи отчетливо донеслась стихотворная речь. Словно кто-то далекий кого-то уговаривал, о чем-то нежно просил. Слова лейтенанту показались хорошо знакомыми. И вдруг понял; это же Пушкин! Письмо Татьяны к Онегину!

…Сначала я молчать хотела;

Поверьте: моего стыда

Вы не узнали б никогда,

Когда б надежду я имела

Хоть редко, хоть в неделю раз

В деревне нашей видеть вас…

Лейтенант плотнее прижал телефонную трубку. С плеч словно свалилась тяжесть сна, глаза раскрылись шире, в них появилось нетерпеливое желание слушать и слушать рассказ о высокой любви. Подумал: может, за строкой «Евгения Онегина» звучит призыв, обращенный к кому-то, кто на другом конце провода слушает в эти минуты голос юной телефонистки.

Но день протек, и нет ответа.

Другой настал: все нет как нет.

Бледна, как тень, с утра одета,

Татьяна ждет: когда ж ответ?…

И это волнение Татьяны на какие-то минуты отодвинуло заботы и волнения фронтовой ночи. Лейтенант мысленно перенесся на далекую Украину, оккупированную врагом, вспомнил детство и школу. Там впервые услышал из уст учительницы чарующие строки пушкинской поэмы, прелесть русского языка. Знал ли тогда школьник Золотарев, что вскоре будет с оружием в руках драться за Пушкина, за свою родную землю.

Рядом с подвалом глухо ухнул разрыв мины. Близилось утро. А по телефонным проводам бежал и бежал девичий голос… Теперь он был совсем иной, спешил, словно боясь не закончить рассказ-объяснение до начала боя.

Вот состоялась встреча Онегина с Татьяной. Эта сцена была прочитана на одном дыхании, с явным осуждением героя поэмы.

…Я прочел

Души доверчивой признанья,

Любви невинной излиянья;

Мне ваша искренность мила;

Она в волненье привела

Давно умолкнувшие чувства…

Последние строки: «Примите исповедь мою: себя на суд вам отдаю…» - уже потонули в усилившемся треске и шуме на линии связи. Сквозь них прорвался требовательный голос, вызывавший «Буран». Заслушавшийся лейтенант не сразу сообразил, что «Буран» - позывной полка.

–  Я - «Буран», я - «Буран»!
– заспешил Золотарев. За его спиной зашевелились, начали быстро подниматься люди. Рядом сразу оказался начальник штаба полка. Выхватив телефонную трубку, он уже доставал из планшета карту. На лице майора алела полоса от лямки противогазной сумки, на которой он дремал.