Ратное поле

В Бузиновке одно из моих заданий требовало от Иванова особого доверия. И тут мой адъютант решился:

–  Товарищ командир, а вас не интересует моя биография?

Спрашивает с вызовом: мол, поинтересуйтесь - может, и доверять перестанете.

–  И чем же она знаменита?
– спрашиваю с долей безразличия. А мысленно упрекаю себя: по сути, ведь мне почти ничего не известно об этом разбитном, но в общем славном парне, знаю только, что отличают его смекалка и сноровка в солдатском деле.

–  Я ведь в прошлом крупный вор,- бросил он вдруг, как камнем в стекло. И сразу напрягся весь. Ждет, что отвечу.

–  И на чем же, Петя, специализировался? На чужих карманах или квартирах?

–  На сейфах государственных касс.

Я даже присвистнул от неожиданного признания.

–  Мне нарсуд восемь годочков отвалил. Потом за честный труд в местах не столь отдаленных скостили немного, учли мою просьбу, разрешили на фронте получить отпущение грехов.

Вспоминаю: за последние бои в Сталинграде сержант Иванов к медали «За отвагу» добавил орден Красной Звезды.

–  Воюешь ты хорошо,- отвечаю ему.- Родина тебе доверяет и не напоминает о прошлых грехах. Такое мое мнение…

–  Спасибо, товарищ капитан!
– серьезно ответил сержант. И еще раз добавил: - Спасибо!

После памятного разговора Иванов словно переродился. Теперь он воевал, если можно так выразиться, легко и уверенно. Было в нем что-то от знаменитого чапаевского адъютанта Петьки. Да и сам Петр старался подражать своему тезке: как и тот, отличался смелостью, лихостью, а порой и бесшабашностью. Когда надо было доставить в батальон срочный приказ, адъютант был незаменим. Петр обладал какой-то удивительной способностью точно определять место падения бомб, уходить от осколков, умел короткими перебежками проскочить опасный участок артналета, ужом проползти через минное поле. В то же время он был заботлив, находчив в чисто житейских фронтовых делах: умел быстро сварить кашу, заштопать пробитую пулей шинель. Его забота была простой, необходимой, ненавязчивой…

После его откровенного признания мы больше не возвращались к прошлому Петра. Лишь однажды, накануне Курской битвы, не могу вспомнить по какому поводу, на досуге зашла речь о послевоенной жизни. До победы еще дожить надо, а в штабной землянке, слышу, сержант Иванов спрашивает майора Саченко, замполита:

–  Поле войны, товарищ майор, наверное, снова будете писать статьи в газетах?

–  Это точно, Петя. Буду рассказывать, какой кровью оплачена жизнь,- замполит отрывается от записей, протирает толстые стекла очков.

Я тоже оторвался от карты, развернутой на двух снарядных ящиках, служивших нам столом.

–  А ты, Петро, чем займешься?
– спрашиваю не без умысла. Интересно, какие мысли бродят на этот счет в лихой голове адъютанта.

Ответил он сразу, как о чем-то заранее решенном:

–  Пойду учиться в институт. Чтобы стать управляющим банком.

–  Вот это замахнулся!
– не удержался замполит.- Банк - и не меньше? Может, бухгалтером?

–  Может, и бухгалтером,- соглашается Иванов.- Но только чтобы при деньгах, при государственных. Теперь я буду народную копейку во как беречь,- сержант крепко сжимает кулак.- Сколько же надо отстроить сел и городов, дыр законопатить в народном хозяйстве!…

Мы с замполитом переглянулись: такие планы нас радовали.

В конце июля сорок третьего 229-й гвардейский стрелковый полк ночью форсировал Северский Донец и зацепился за противоположный берег. Сутками шли непрерывные бои. Мы выбивали противника из траншей, отражали его контратаки, отбивались гранатами, схватывались врукопашную. На моих глазах сержант Иванов уничтожил несколько гитлеровцев, а в опасные минуты по-прежнему оказывался впереди меня. Я уже давно понял тактику адъютанта: он прикрывал собой командира от случайной пули.

–  Петро, не мешай командовать!
– добродушно покрикивал я.- Думаешь, не вижу?

И однажды он ответил, утирая с лица пот рукавом гимнастерки:

–  Сильна рать воеводою, товарищ майор. Полк без командира, что туловище без головы.

–  Ишь ты!
– удивился я такому изречению.

В тот день, когда гитлеровцы прорвались к нашему наблюдательному пункту, адъютант выбежал вперед, прикрыл меня и принял на себя автоматную очередь.

Я не смог даже проститься с Ивановым - вокруг кипел бой. Потом мы, отбив контратаку, продвинулись вперед. Появилась свободная минута. Я надеялся, что Иванов ранен, что его еще можно спасти и он снова возвратится ко мне. Но санитары сообщили: павших в этот день уже захоронили. Среди них был и мой первый адъютант сержант Петр Иванов.

ДОЧЬ КОМИССАРА КУТУЗОВА

Пусть молодость знает, какою ценою

Добились мы этой весны.

Е.Долматовский

Клавдию Кузьминичну Клокову вызвали в Херсонский горком комсомола. По телефону намекнули: повод торжественный - одному из лучших пропагандистов города будут вручать Почетную грамоту ЦК ЛКСМУ.

Вспомнила Клавдия Кузьминична: перед войной вот так же вызвали в райком, вручили комсомольскую путевку на строительство железной дороги в Казахстане. Как много воды утекло с той поры, как много пережито…

Получив грамоту из рук секретаря горкома, Клавдия Кузьминична смутилась. Очень уж дружно аплодировали ей, не ожидала. Когда зал умолк, тихо сказала:

–  Некоторые считают, что пропагандистом надо родиться. Может, и так. Я стала пропагандистом еще на войне, в тяжелое для Родины время, под Сталинградом.

…В вагоне-теплушке тепла не было. Его выдували без остатка зимние ветры казахстанских степей. Воинский эшелон буравил снежную круговерть. Медсестра Клава Клокова горячим дыханием оттаивала пятачок в заиндевевшем окошечке на верхних нарах, ловила названия станций, и полустанков. Поезд шел по железной дороге Акмолинск - Карталы, той дороге, в строительстве которой она недавно участвовала как посланец комсомола. Сейчас эта дорога вела на фронт, остановки случались все чаще: буран, как шлагбаумом, перекрывал путь снежными заметами. И тогда из теплушек высыпали красноармейцы и молоденькие лейтенанты в новеньких полушубках, еще не потрепанных ветрами шапках-ушанках, нерасхоженных в походах валенках. Дружно разминали плечи, расчищая путь. Клава заметила: вместе со всеми работал невысокий, но плотный командир со знаками различия старшего политрука.

По возрасту комиссар многим бойцам и командирам годился в отцы, но трудился с азартом, с шуткой-прибауткой, по-молодому. Вокруг него всегда и людей погуще, словно здесь снег легче бросать.

Когда эшелон тронулся после одной из таких вынужденных остановок, комиссар вскочил в вагон медсанбата. Отряхиваясь от снега, весело спросил: «Не прогонит медицина?»

–  Сейчас - даже рады. А вот там,- женщина-врач махнула рукой на запад,- лучше к нам не попадайтесь.

–  Уговор принят,- полусерьезно ответил гость.- Хотя меня уже штопали ваши золотые руки,- пошутил он.

Оказалось, не так уже случайно заскочил старший политрук к медикам. Вскоре у остывшей железной бочки-печки, тесно прижавшись друг к дружке, они слушали рассказ о последних новостях. Утешительного мало: враг под Москвой. Но в словах Евгения Семеновича Кутузова (Клава позже узнала имя, отчество и фамилию комиссара) звучала страстная вера в победу: она придет! Через жестокие бои, через раны и смерти, но победа будет за нами, враг будет разбит, уничтожен, изгнан с Советской земли!

–  Нам в гражданскую было трудней,- говорил старший политрук.- Мы воевали за власть, при которой еще никто не жил. Сейчас мы уже четверть века живем при Советской власти. Народ полюбил ее, принял, как родную. И поэтому грудью встал на ее защиту…