Разбитые иллюзии

«То было раньше, — ответила я. — Выйди, напейся воды и попытайся осадить черноту на неё, а затем вытошни».

В ответ — сомнения и: «Я не хочу оставлять тебя одну с ними».

«Всё равно в таком состоянии от тебя мало толку. Сделай, что я сказала, и возвращайся».

Шон, скрепя сердце, согласился и, сопровождаемый настороженными взглядами, покинул кабинет.

Облегчённо вздохнул почему-то Фрешит. Я обернулась к Седрику, рассматривая его. Порадоваться тому, что он свалился в яму, которую рыл мне, потерял свободу и стал отчасти рабом Фрешита, — не получалось. Я знала, что он сделал то, что сделал, не с холодной головой, а потеряв её. И было просто грустно и тоскливо от того, что он по-прежнему не пытается думать, а лишь злится, как пойманный в капкан зверь.

— Я не буду извиняться за то, что сделала, Седрик. Пусть это послужит тебе уроком. Или ты контролируешь себя — свои мысли, эмоции и силу, или тебя будут контролировать другие. Не сомневайся в этом.

Седрик уже не злился, у него не было на это сил.

— А ты себя контролируешь? — с грустной досадой поинтересовался он.

— Не всегда. Но всегда пытаюсь это делать.

Он хмыкнул и замолчал, закрыв глаза, ну да, будет пытаться задремать, чтобы высвободить резерв.

— Итак, господа, — произнесла я официальным тоном, — давайте всё же попробуем поговорить о том, ради чего вы выдернули меня сюда.

Фрешит набрал воздуху в грудь, настраиваясь на нужный лад.

— Что ты знаешь о таких, как Джерад? — спросил он.

Я посмотрела на Лебедя, тот съёжился ещё больше, будто ожидал удара.

— Ну, оборотень-лебедь? — неуверенно произнесла я и глянула на Фрешита.

— Значит, ничего не знаешь, — сделал он вывод. — Джерад — Проклятый Охотник. Их было четырнадцать таких, егерей. Они были очень удачливы и никогда не возвращались с пустыми руками, били зверя и птицу, несмотря на сезон. Однажды они решили определить, кто из них лучший, и порешили, что лучший тот, кто добудет больше лебедей. Этот спор стал последней каплей, переполнившей чашу терпения Владычицы леса. Она прокляла их всех. Как только охотник убивал лебедя, он сам становился им. Один, не дойдя до озера, подстрелил барсука. Поэтому проклятых изначально было тринадцать лебедей и барсук. Но любое проклятие имеет обратную силу, и их проклятие — тоже. Если егерь отдаст свою жизнь, спасая взаимно любимого человека, то он освобождается.

— Я не поняла: сколько лет Джераду? И почему при такой лазейке они всё ещё не избавились от проклятия?

— Вот, Пати, потому и не избавились, — не очень-то логично заявил Фрешит, — Джерад родился человеком и до шестнадцати лет был вполне обычным, а потом на его глазах погибли мать и сестра, он не успел ничего сделать. Это инициировало его. Он вспомнил свою самую первую жизнь и все последующие. Проклятые Лебеди долго не живут — слишком это тяжело.

— Всё равно…

— Нам везёт, — вдруг заговорил Джерад, — но это везение оплачивается болью, а иногда и серьезными травмами. А ещё те, кто всё же полюбят нас, — умирают. По несчастливой случайности. Даже если мы их не любим. Поэтому шансов практически нет.

— Но один всё же вырвался, — заметил Фрешит.

— Да, — тихо подтвердил Лебедь, — почти за двадцать жизней один освободился.

— Но это лишь предыстория, — вернулся к деловому тону болотник. — Джерад родился и инициировался в Нью-Йорке. И был вторым Проклятым Лебедем в Новом Свете, насколько мне известно. В Европе его собратьев стараются найти пораньше и потом держать при себе. Несмотря на то, что удача, принесённая Проклятым Лебедем, почти всегда оборачивается несчастьями, местные владыки их используют как магическую палочку в своих делах. Седрик поступил достаточно мудро: он обложил Лебедя налогом, но сам деньгами, полученными от него, не пользовался. Они или накапливались, или шли на поддержание режима секретности.

— Это тоже была предыстория, — вдруг подал голос Седрик.

— Да. Дело таково. Джерад слышит, когда кто-то из его собратьев умирает или инициируется. И он слышал две инициации меньше чем за две недели, и слышал, что «родившиеся» слишком малы. Они дети. В то время как проклятие никогда не запускалось само, покуда воплощению не исполнялось шестнадцать.

— А оно запускалось не само? — спросила я.

— Да, — ответил Джерад, — можно вычислить воплощение и инициировать.

— Убить близких? — уточнила я.

— Да. Такое было со мной раньше, только я плохо помню, потому что быстро умер. Он смог сделать так, что моя воля для удачи была не нужна, и откаты шли беспрестанно… Как-то за мной не уследили, и я убил себя. Я боюсь, что этим детям уготовили нечто подобное. Светлая леди, мы не сразу всё вспоминаем, и чем мы моложе, тем медленнее. Мы говорим именно о детях, а не о Проклятых Егерях.

Глава 4

— Фрешит хочет притащить их сюда, — снова устало заговорил Седрик, — а я считаю, что это гарантированные проблемы. На пустом месте. Если они кому-то так нужны, то он не даст нам их тешить и растить, словно обычных детей. Как минимум — он их выкрадет, как максимум — пойдёт на нас войной.

— А я говорю, — вступил Фрешит, — что мы не должны прятать голову в песок и отдавать такое оружие чёрному выползню. Если кто-то инициировал детей, то он знает, как вытягивать из них удачу.

— Или пытается нажиться на аукционе, сбыв бракованный товар по цене первосортного, — снова вклинился Седрик.

— На аукционе? — переспросила я.

Фрешит застыл, как напуганная птица, а Седрик грустно рассмеялся.

— Роза цвела в саду за оградой, не ведая бури и гроз, — продекламировал он. — Да, Пати, существует Аукцион. Один на всю страну, включая Канаду и Мексику, на котором одни divinitas продают других divinitas. И наш друг Фрешит там частый гость, вечно купит какое-нибудь барахло и тянет в дом.

— Я знаю, что ты говнюк, не надо это так рьяно демонстрировать, — отмахнулась я от Седрика. — Фрешит…

— Да, там продают всё: и знания, и амулеты, и создания, и разумных.

— Флерсов? Оборотней? — спросила я.

Фрешит молча кивнул.

— Вы ведь ждёте, что детей-лебедей выставят на торги, а если нет?

— Я, быть сможет, смогу понять, в какой они местности… приблизительно, — пробормотал Джерад.

— Если их посадят в подвал, то ты никогда не узнаешь этот подвал в Детройте или Орлеане, — выдал Седрик. Лебедь лишь повесил голову.

— Я насобирал денег, купил золото, алмазы — вдруг с жаром заговорил он, — хватит не только на лебедей, а если их не выставят на торги, вы сможете купить очень много и… многих.

— И эта мысль весьма соблазняет нашего Фрешита, — желчно прокомментировал полуволк.

— Седрик, — мягко обратилась я к нему, — ну неужели ты не понимаешь, что победа над Абшойлихом нас больше не защищает? Мы должны снова доказать, что у нас есть зубы. Я не призываю ввязываться в войну из-за этих детей. Но подумай сам: если их превратят в волшебную палочку, то какой лакомый кусок первым захотят положить в рот? Большое Яблоко. Ты отдаешь врагу идеальное оружие или его заготовку, даже не пытаясь ничего предпринять.

— Джерад, — я посмотрела на несколько ошарашенного моей прагматичностью лебедя, — есть граница вашему «везению»?

— Если и есть, то я о ней не знаю.

— Пати, а почему ты вообще считаешь, что у нас есть зубы? — с горьким вызовом спросил Седрик.

— Ты десятилетиями стоял за город в одиночку, ты и твои волки, но теперь есть я и Фрешит со своими доверенными, — говоря последние слова, я смотрела на болотника, прося его подтвердить мои слова, но тот отвел взгляд.

— Прости, Розочка, но такой уж я подонок, что всегда был уверен: если припрёт, то ты поможешь. И я всегда имел тебя в виду. Вот Фрешит молчит и правильно делает, он сам по себе, инородцы сами по себе. Так что зубов у нас нет. Правда, ты сойдешь за целый клык, но шатающийся в десне, а я за крепкий, но обломанный. Вот и все дела. А город наводнён вот такими трясущимися слабаками, — и он кивнул на лебедя, тот уже чуть ли не в плечо носом уткнулся, так прятал лицо и эмоции.