Разные годы

И почему-то в навязчивой памяти все время звучат строки из толстовского «Воскресения»: «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались…» Да, как ни старались люди испепелить эту землю и все живое на ней, но жизнь вновь возрождалась с неумолимой и торжествующей силой.

Во всяком случае, так выглядит город из окна вагона. Когда же мы приближаемся к тому району, который до взрыва атомной бомбы считался центром Хиросимы и который американцы называют «эпицентром взрыва», пользуясь терминологией сейсмологов, а японцы — «адским кругом» или «кругом смерти», когда идем по трехкилометровому пространству и пересекаем этот «круг» из конца в конец, то видим перед собой не только буйную траву, не только крохотные огороды, но и мертвые, покрытые спекшейся землей пустыри. Эта земля, этот колкий, сплавленный и потом остывший песок напоминают мне давнее путешествие — летом 1936 года — к кратеру Ключевского вулкана на Камчатке вскоре после его извержения. Тогда казалось, что мы идем по земле далеких геологических эпох, такое же ощущение не покидает меня и в Хиросиме, в этом «адском кругу».

Но там, в камчатском селении Ключи, красноармейцы-пограничники ночью разбудили камчадалов, вывезли их подальше от разбушевавшейся стихии, и никто из них не погиб и не пострадал. А здесь, в Хиросиме, американские генералы и даже сам верховный главнокомандующий, президент Соединенных Штатов, сделали все возможное и от них зависящее, чтобы разбушевавшаяся атомная стихия застигла японцев врасплох, чтобы никто из них не мог спастись. Конечно, война есть война. Но ведь жертвами атомных бомб оказались не японские солдаты, а их дети, матери и отцы. «Вот здесь была школа на шестьсот детей, — показывают нам маленький холмик спекшейся земли и кирпичей, — но никого из них не нашли». Вечером пятого августа, накануне взрыва, была объявлена воздушная тревога в Хиросиме, и все дети, старики, женщины покинули город — они ночевали в деревнях. Утром шестого августа после отбоя воздушной тревоги все они вернулись в город, в свои дома. В восемь часов пятнадцать минут утра над городом появились два американских самолета, на них не обратили внимания, разведчики летали здесь все время. Серьезные же налеты были массированными, в них принимало участие сто и даже двести бомбардировщиков. И в этот безмятежный миг прогремел гром, и сразу же солнце опустилось на землю и все воспламенило своим огнем.

Мы приехали в Хиросиму через год с небольшим после атомного взрыва, и поэтому многое уже скрыто временем, внешних признаков катастрофы, кроме пустырей и сожженных домов, кроме спекшихся осколков кирпича и черепиц, в сущности, очень мало. Но мы все же пытаемся восстановить детали августовской трагедии, спрашиваем то одного, то другого прохожего. Но далеко не все хотят вспомнить «тот день», японцы только кланяются, торопливо уходят. Американские офицеры предлагают нам послушать явно подготовленных ими «прохожих», они ждут нас на пустырях. Они были, конечно, не в «адском кругу», а в трех километрах от него, но все видели, вместе со всеми жителями города пережили «тот день». Один из таких «случайных собеседников» рассказывает нам, что принадлежит к племени «эта», что в переводе означает «грязь». Им разрешалось селиться только на окраине города, в центре жить запрещали, этих нечистых из племени «эта» правоверные буддисты использовали только на грязных работах — убое скота, уборке отбросов и нечистот. Так вот, после атомного взрыва, когда десятки тысяч людей остались без крова, они нашли приют именно в домиках «эта», на окраине Хиросимы. Атомная катастрофа уничтожила не только город, но вековые кастовые барьеры и религиозные предрассудки.

По-видимому, рассказ об этом не был предусмотрен «программой», и американский майор произносит чуть ли не официальную тираду. Дело в том, говорит он, что все, связанное с атомной бомбой, ее действием, последствиями, даже состояние и цвет земли в Хиросиме и Нагасаки, словом, все, все является государственной тайной Соединенных Штатов. И хоть нам разрешили побывать здесь и даже побеседовать с очевидцами, японцами, мы не должны смущаться, если они будут прекращать разговор. Нас, конечно, это предупреждение не только смущает, но и возмущает, и мы прямо говорим об этом американскому офицеру разведки. И может быть, поэтому майор не воспользовался злополучными «интересами безопасности Соединенных Штатов». К тому же далеко не все японцы — случайные и не случайные прохожие — отличались словоохотливостью.

Только один из них подробно рассказал, как он был ослеплен вспышкой, а очнувшись, увидел, что весь город и даже река Ота и все семь ее рукавов объяты огнем. Он вспомнил, что его жена и двое внуков ушли к реке, и побежал искать их. В пути его тужурка воспламенилась, и он сбросил ее, ему все время казалось, что кожа горит на нем, но все же продолжал бежать, хоть было очень, очень трудно, — вместе с ним, обгоняя его, бежали люди, нет, нет, не люди, а живые факелы. Они кричали, падали на землю, пытаясь погасить огонь песком, но потом опять вставали и бежали к реке. А река Ота уже была забита тонущими, кое-как державшимися на поверхности людьми. Горели берега, горели дома, горели мостовые, горели люди, горели камни. Все это он повторяет нам два, три раза, чтобы мы понимали, с кем имеем дело, — он человек, принадлежавший к «нечистым», побывал в аду и все же остался в живых.

— Моему соседу больше повезло, — заключил японец явно непредусмотренной американцами фразой. — Он нашел в доме пепел своих детей и похоронил его.

Потом, с другими японцами, пережившими атомный взрыв, шел разговор о чудовищной силе взрывной волны (нас подвели к фермам большого железнодорожного моста, который был силой этой ударной волны отброшен на далекое расстояние), о световом излучении, о так называемых «тенях на камне».

На сохранившейся стене дома поджидавший нас полицейский показал тень бегущего человека. Необыкновенно яркая вспышка в момент атомного взрыва обесцветила все гладкие предметы, находившиеся в зоне воздействия этой вспышки. И если на фоне этих предметов — стены, камня, бетонной плиты — рядом с ними оказывались растения, животное или человек, то их тени как бы отпечатывались на «выцветшей» плоскости так ясно и четко, словно вырезанные из темной бумаги силуэты. Люди, растения, ветки, животные исчезали, сгорали, а тени их оставались. На это сразу же после взрыва обратил внимание японский профессор, известный геолог Сёга Нагаока, преподававший в университете в Хиросиме. Он проводил в «адском кругу» дни и ночи, разгребал темно-серую поверхность атомной пустыни, под которой еще сохранились следы былой деятельности и жизни человека, расплавленные остатки его поселения. Нагаока находил плиты и камни с отпечатанными на них тенями, довел свою трагическую коллекцию до тысячи экспонатов и показывал ее всем приезжавшим в Хиросиму. Печальная повесть для будущих поколений и будущих веков.

Конечно, и до Хиросимы мы видели разрушенные врагом города, бесчеловечные «зоны пустыни» и лагеря уничтожения, — от первого до последнего дня войны мы, военные корреспонденты, прошли с Советской Армией путь потерь и разрушений. Миллионы погибших советских людей — на полях сражений, в газовых камерах, крематориях, танковых рвах, превращенных в могилы для тысяч и тысяч людей, в огне сожженных городов — будут напоминать о страшном лике фашизма. Обо всем этом я думал, когда ходил по «адскому кругу» Хиросимы. И все-таки испепеленный город, лежавший передо мной в октябрьское утро 1946 года, потрясал бессмысленностью, тупой жестокостью, безумным злоупотреблением вверенной народами властью. Мало того — веселой, беззаботной уверенностью, что все это не преступление, а доблесть, государственная целесообразность, словим, что угодно, только не вина перед людьми. Ведь после вступления Советской Армии в битву за освобождение Азии судьба Японии была уже предрешена.

— Так надо ли было сбрасывать атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки? — спрашиваю я у американского майора, хотя понимаю, что я слишком многого жду от офицера разведки.

Майор медленно обходит камни с тенями исчезнувших людей и, неожиданно повернувшись, отчеканивает:

— Бомбу создали — ее надо было взрывать, это ясно.

3 октября

К утру мы приезжаем в Нагасаки. На вокзале нас встречает лейтенант Маккелрой — еще один американский офицер, прикомандированный к нам. Он везет нас через весь город к холму, на вершине которого, за густой зеленью, спрятан маленький домик в японском стиле. Это дом какого-то богатого купца, выселенного американцами перед нашим приездом.

У входа в сад, который заменяет здесь двор, стоит американский часовой с автоматом. Автомобиль останавливается у подъезда. Два американских солдата вносят наши чемоданы, и до завтрака нам предлагают осмотреть наше жилище.

Как и во всех японских домах, поражает полное отсутствие вещей. Пол устлан толстыми циновками, но нам не приходится, как обычно, снимать обувь. Впервые мы ходим по циновкам в пыльных ботинках. Раздвигаем стеклянные стены; они уходят куда-то в сторону, и мы оказываемся в саду. Порой кажется, что нет вообще никакого домика, есть только циновки, разостланные на мягкой траве сада.

Потом мы едем в город, переживший атомный взрыв. Нас везут сперва по уцелевшим улицам. Это почти нетронутые кварталы стареньких домиков, главным образом двухэтажных. В эти утренние часы стены верхних этажей раздвинуты, и мы можем наблюдать жизнь в домах. Почти в каждом доме — магазин с сувенирами, пестрыми шелковыми изделиями, японской посудой, железной утварью. Ресторанов почти не видно, их заменяют уличные харчевни, где за довольно большие деньги можно купить кусочек жареной рыбы и маленькую мисочку супа, в котором плавают лепестки морской травы. На европейский вкус это почти несъедобно, но голодные люди — рикши, грузчики, уличные торговцы, разносчики — толпой стоят у столиков, поставленных на улице и едва прикрытых парусиновым навесом.

Мы в центре взрыва атомной бомбы. Оглядываемся вокруг. Здесь уже тоже возникли маленькие домики, какие мы видели в Хиросиме. В огородах трудятся японки.

Нас везут к трем гигантским корпусам, где когда-то помещалась Медицинская академия. Мы встречаем здесь сторожа Сонода. Он пережил взрыв атомной бомбы, помнит все до мельчайших деталей.

Утром его вызвал надзиратель и приказал вырыть щель вдоль стены второго корпуса академии. До одиннадцати часов Сонода трудился не отдыхая, и он мог уже спрятаться в этой щели, если бы ему угрожала опасность. Правда, для этого пришлось бы чуть-чуть пригнуться, так как щель была глубиной в половину человеческого роста.