Разные годы

— Но у нас уже нет сил, — говорит она, — мы ведь нищенствуем. Агити, хозяин, купил меня за три месяца до окончания войны. У меня нет матери. Отец второй раз женился, но он очень беден. Агити уплатил моему отцу две тысячи иен, и я должна трудиться день и ночь. После представлений мы занимаемся тяжелым физическим трудом. Мы хотели убежать отсюда, — мои подруги тоже куплены у родителей, — но директор караулит нас. Он прячет наши кимоно, не дает есть.

— Почему же вы не обратитесь в полицию? Ведь теперь нельзя покупать людей, — говорю я им.

— Конечно, мы туда ходили, но у Агити в полиции свои люди. К тому же по ночам здесь собираются чины полиции, пьют, и мы должны быть с ними. Да, это невыносимо. Но мы не знаем, куда идти.

— Где же Агити?

— Теперь он в храме. Днем он всегда там. Его уважает священник. Но мы его ненавидим. Неужели мы никогда не сможем уйти отсюда?

Издали мы наблюдаем за жизнью синтоистского храма. Монахи в белых кимоно встречают всех, кланяясь до земли. Священник наблюдает за ними с видом хозяина. «Царствовать ясно, как солнце и луна», — вспоминаю я надпись над входом в дом Такахара Иоситада. Долго ли еще он будет проповедовать теорию единой семьи, божественности императора и бессмертности синто — культа избранного народа Ямато? Может быть, и сюда когда-нибудь проникнет свежий ветер?

Почему-то в храме мне вспомнился рассказ японского журналиста Судзуки Томин. Он ездил вместе со своими друзьями — Сакине Эцуро и Ниидзима Сигеро — в город Ямада. Там они выступали с лекциями о демократизации Японии. Их слушали, затаив дыхание. Тогда к ним подошли три женщины. Они признались, что бежали из публичного дома. Судзуки записал их имена: Хирано Эцу, Аказава Кими, Такебаяси Анэ.

Их продали хозяину публичного дома в городе Ямада. Они не желали туда идти. Но их отцы спросили, хотят ли они ждать голодной смерти или жить в роскошном публичном доме. Девушки не успели даже ответить, как агент-посредник, ищущий в деревнях красивых девушек для публичных домов, предъявил им контракт. Нет ничего более страшного для девушек, прибывших в публичный дом, чем слово «контракт». И это произошло как раз в те дни, когда в Японии так восторгались мудростью генерала Макартура, который запретил куплю и продажу людей!

Три девушки попали в публичный дом и вскоре захотели покинуть его. Но их отцы и матери оказались в еще более бедственном положении, так как помещик взял у них весь урожай — это его право. Хозяин публичного дома послал бедным крестьянам аванс в счет будущих заработков их дочерей. Но девушки все же не хотели больше оставаться в публичном доме. Они просили вернуть их домой. Хозяин отказал им в этом — у него был «контракт». Девушки обратились в полицию, но и там им не помогли. Судзуки хотел помочь им, но оказалось, что начальник полиции до сих пор получает процент с доходов в публичном доме.

И Судзуки не мог убедить полицию, что девушек надо отпустить.

— А верно ли, что в Киото до сих пор еще две тысячи публичных домов? — спросил я у переводчика-японца.

— Здесь есть даже ассоциация публичных домов, — ответил он. — Вы можете побывать у президента этой ассоциации. Он считается одним из самых влиятельных и почтенных людей в Киото.

26 октября

У большого дома с яркими огнями нас встретил автомобиль Эмпи. Американский солдат, проверив пропуск у приехавшего с нами офицера, пропустил всех в дом.

В вестибюле к нам вышел маленький, юркий японец и пригласил в кабинет президента ассоциации чайных домиков.

Тучный высокий господин с гладко выбритым лицом, в манишке и в черном галстуке, с полным безразличием протянул всем руку.

Он не нуждался в популярности, и наш приезд его не радовал. На его большом письменном столе лежали какие-то бумаги, напечатанные на пишущей машинке, в стороне — две стопки книг, деловой календарь с пометками о предстоящих встречах или о каких-то сделках, пачка утренних газет, два телефона и, наконец, маленький письменный прибор, отделанный в японском стиле.

На стене кабинета — большая картина «Женщина в цветущем саду». Мы оглядываемся вокруг и никак не можем примириться с тем, что этот идиллический деловой кабинет с секретарями, телефонами и календарями — не «офис» какой-нибудь крупной текстильной фирмы и не резиденция губернатора, а главный центр в Киото, где люди занимаются торговлей девушками.

«Президент» вынул из кармана свою визитную карточку и передал ее мне. Я прочитал: «Мацумура». Мы расположились в креслах и приступили к деловому, весьма мирному и спокойному обсуждению проблемы, которая волнует, или, вернее, должна волновать современную Японию.

— Сколько домов объединяет эта ассоциация? — спросил я.

Мацумура заглянул в свою маленькую кожаную книжечку, которую держал в руке, и ответил:

— Сто девяносто домов.

Он умолк, ожидая дальнейших вопросов. Я понял, что он не любит распространяться о делах, которыми занят вот уже почти четверть века.

Я попросил Мацумура рассказать, как молодые японские девушки становятся гейшами. Он откинулся в своем глубоком кресле и начал вспоминать, полузакрыв глаза, изредка заглядывая в свою книжечку или отвлекаясь на мгновение, чтобы ответить на телефонный звонок или вопрос входивших к нему секретарей.

Мацумура нарисовал почти библейскую картину, — любая девушка Японии, послушав его, могла бы заплакать от умиления и восторга. Судя по рассказу Мацумура, гейши в Японии появляются так.

В какой-нибудь семье, где есть одаренный отец или способная мать, рождается ребенок с красивыми чертами лица, со склонностью к пению и танцам. Если отец этой девочки человек дальновидный и культурный, он должен дать возможность своей дочери с пятилетнего возраста вступить на путь гейши. По мнению господина Мацумура, для маленькой девочки, склонной к веселью, играм и танцам, это единственная дорога, которая может привести ее к счастью.

— Куда же нужно отдавать этого ребенка учиться? — спрашиваю я.

— Я должен вам сказать, — отвечает Мацумура, — что в Японии есть очень много школ, которые готовят гейш, но самое сложное и самое трудное гейши приобретают в семье их нового хозяина. Там они должны научиться всегда быть веселыми — оживленными, умными собеседниками, хорошими певицами и танцовщицами.

Так вот, — продолжает Мацумура, — маленьких девочек обучают «одори» — японскому танцу, «ута» — песням и игре на сямисяне — старинном японском инструменте. На это уходит не меньше четырех лет, и тогда эти девочки становятся маленькими гейшами. Их возраст колеблется от двенадцати до четырнадцати лет.

— И с этого времени они перестают принадлежать себе?

Мацумура задумывается и отвечает:

— Нет, гейша — это свободная женщина, и только изредка нам приходится платить ее родителям какую-нибудь плату, которая записывается в долг гейши.

— А для того, чтобы она могла уйти из вашего дома, что нужно?

— Прежде всего кто-то должен уплатить нам за те труды, которые мы затратили на нее.

— Короче говоря, нужно ее выкупить?

— Ну, — впервые оживился Мацумура, — вы выражаетесь слишком упрощенно. Я бы не хотел называть это выкупом, поскольку он теперь запрещается. Фактически это, быть может, и так, но я бы не стал называть это выкупом.