Разные годы

Естественно, что лучшие и опытнейшие забойщики начали прорубать проход в лаве крутого падения, на которую только что обрушились громадные массы породы. Казалось, что достаточно одного лишь прикосновения руки, чтобы новая подвижка породы, новый обвал похоронил здесь и тех, кто осмелился вступить в поединок с невидимыми и грозными силами стихии.

Через семнадцать часов опаснейшего и непрерывного труда был обнаружен Анатолий Шурепа, а еще через пятьдесят четыре часа спасли и Александра Малину.

Три дня и три ночи весь шахтерский поселок, все горняки и их семьи, все, кто имеет даже самое отдаленное отношение к тяжелому труду углекопов, жили судьбой двух человек, оставшихся под землей. Три дня и три ночи не стихала битва за их жизнь. Три дня и три ночи люди шли по узкой тропе, проложенной между страхом и бесстрашием, надеждой и отчаянием, отвагой и унынием. Двадцать шесть забойщиков с величайшей осмотрительностью и мужеством прорубали себе дорогу, ползли все вперед и вперед, все вверх и вверх по крутым, почти отвесным пластам угля и земли, прокладывали себе путь пневматическими молотками, которые выключались только для того, чтобы прислушаться: не кричит ли кто-нибудь, не зовет ли на помощь, не стучит ли по крепежным стойкам?

За движением этих людей не следили журналисты. По их следам не мчались кинооператоры на своих стремительных машинах, по их пятам не ползли люди с телекамерами или хотя бы с узкогорлыми микрофонами.

Вот почему мне приходится с придирчивой скрупулезностью восстанавливать все детали тех дней на шахте, минуту за минутой, час за часом разматывать клубок событий. И, дойдя до первой ниточки, рассказать обо всем, что произошло на шахте, где трудились и трудятся Анатолий Григорьевич Шурепа и Александр Захарович Малина.

2

Второй месяц на Луганщине стояла нестерпимая жара. Над степью повисло пыльное облако, солнечные лучи пронизывали его багровым светом. То ли от утренней дымки, то ли от пыльной завесы, застилавшей горизонт, но весь окружающий мир приобрел какие-то причудливые очертания. Издали казалось, что даже терриконники, эти извечные спутники донецкого пейзажа, плыли в раскаленном воздухе, подобно айсбергам в безбрежном море. Впрочем, это представление быстро исчезало — дорога поворачивала в зеленые горняцкие поселки, в тенистые шахтные дворы, где были даже устроены фонтаны. «Новые шахты, — бросил Алексей Иванович, скептически настроенный водитель нашей машины, — на земле вроде парка культуры — фонтаны, цветы, а под землей все тот же уголь…» — «Ну, не тот же, — возразил ему молодой трестовский инженер, ехавший по своим делам на шахту, — теперь и под землей чисто, светло, электропоезда, комбайны…»

Алексей Иванович усмехнулся, у него были готовы возражения, но он явно не решался вступать в спор с инженером в присутствии приезжего человека. Но, помолчав минуту или две, он все же не без иронии спросил:

— Это где же светло и чисто? На «Сутагане»? На четвертом участке?

— Ну, «Сутаган» — это старая шахта, да и она изменилась. А четвертый участок — что о нем говорить? Он кончился.

— Беда помогла. Беда всех уму-разуму учит, — заключил Алексей Иванович, и инженер кивнул головой. Алексею Ивановичу было лет пятьдесят, он вырос в этих местах, всех и все знает, обо всем у него есть свое мнение, на все события свой взгляд, обычно не совпадающий с общепринятым. Было у него свое суждение и о событиях на шахте имени XIX съезда КПСС.

— Я эту шахту называю по-старому — «Сутаган». Новое название трудно привыкается — «Сутаган» и «Сутаган».

— Что такое «сутаган»?

— Говорят, по-татарски — котел с водой. Это верно, здесь под землей много воды. Трудно вам передать, как вода мучает здесь шахтеров.

Молодой инженер подтвердил, что приток воды в шахте достигает полутора тысяч кубометров, для ее откачки действуют двенадцать мощных, 300-кубовых насосов. Алексей Иванович напомнил, что в 1959 году вода залила шахту. На двадцать один день прекратилась добыча угля, люди день и ночь откачивали воду.

— Это легко сказать — двадцать один день откачивали воду, — сказал Алексей Иванович, — а если себе представить, что люди сутками стояли по пояс в воде, — насосы выходили из строя, а люди наши — разве они могут устать? Иных начальник шахты силой выводил на поверхность. Ведь это и опасно — утонет и не найдешь. А шли, рисковали жизнью, не за деньги, по своей воле. Вот бы ту тонну угля, которую добыли после затопления, выставить где-нибудь в Москве — поклонитесь, мол, люди, этому углю — он дороже золота или каких-нибудь там драгоценных камней. Вот она какая, шахта «Сутаган».

Алексей Иванович плавно затормозил машину, — опытный мастер своего дела, он все делал как бы автоматически, — свернул на проселок и вскоре остановился у стареньких надшахтных построек.

— Это так называемый четвертый участок шахты «Сутаган», — сказал молодой инженер и повел меня к стволу.

Я давно не был на шахтах с круто падающими пластами и поэтому удивился, когда узнал, что по-прежнему люди спускаются здесь и поднимаются пешком, по лестнице. Триста ступенек вниз, триста ступенек вверх. Шахтеры к этому привыкли, это обычные условия спуска и подъема людей. Мой спутник, горный инженер, уверяет, что «ничего другого здесь не придумаешь».

Конечно, дело было не только в этой бесконечной лестнице, по которой нелегко подниматься после трудовых шести часов под землей, но и в примитивности всей шахтенки, которую «разжаловали» в участок.

Это была старенькая, так называемая «местпромовская», шахта. Еще во время войны, когда крупнейшие шахты Донбасса только-только восстанавливались, добывали уголь на таких, в сущности, кустарных участках. Для местных нужд, как тогда говорили. Это объяснялось суровой необходимостью послевоенного времени. Потом начали действовать крупные, механизированные шахты, а примитивные шахтенки передали местной промышленности. Другие люди, другие шахтеры спускались и поднимались по тем же тремстам ступенькам, добывали уголь, и все это считалось временной, вынужденной мерой. А чего только советские люди не сделают, когда их призывают «во имя интересов дела». Правда, иногда шахтеры допытывались — до каких пор будет действовать эта шахтенка? Но добыча этой «шахтенки» хоть и не очень большая, но все же планировалась, подсчитывалась, учитывалась, попадала в широколистые сводные планы; где, соединившись с другими подобными цифрами, вырастала, приобретала характер этакого солидного угольного потока.

Потом — «местпромовская шахта» была превращена в четвертый участок шахты имени XIX съезда КПСС, начал разрабатываться проект ее реконструкции и механизации, но добыча угля не прекращалась. По-прежнему четыре раза в сутки спускались и поднимались смены опытных и лучших забойщиков. Каждое утро к суточному рапорту о добыче угля прибавлялись и плоды трудов забойщиков четвертого участка, который, в сущности, давно надо было закрыть. В это время шахту, да и не только шахту, взволновала тревожная весть: на четвертом участке произошел обвал породы, два человека остались под землей.

3

Анатолий Григорьевич Шурепа поднялся после утренней смены. Теперь он уже добывает уголь на другом, хорошо оборудованном участке. «Я быстро переоденусь», — сказал он и ушел в душевую. Я посмотрел ему вслед, удивился: в шахте, при свете неяркого фонаря, он производил впечатление человека могучего телосложения, этакого богатыря с отбойным молотком, а теперь, когда он снял каску и шахтерскую тужурку и пошел к душевой, его фигуру никак нельзя было назвать богатырской. Чуть выше среднего роста, худощавый, лысеющая голова. Потом я увидел то, что скрывал толстый слой угольной пыли, — загорелое лицо. Он только что приехал из Крыма, где отдыхал в шахтерском санатории.