Разум на пути к Истине

Однако серьезные литературные занятия начались для Киреевского несколько раньше: в кружке преподавателя Университетского Благородного пансиона С.Е.Раича [15] ; этот кружок назывался «Союз друзей» и просуществовал с 1823-го до весны 1825 года. В кружок входили преподаватели пансиона М.П. Погодин и В.И. Оболенский [16] и их воспитанники — князь В.Ф. Одоевский, В.П.Титов, С.П. Шевырев, бывший ученик Раича А.Н. Муравьев, ученик Оболенского Александр Кошелев, который и привлек сюда «архивных юношей» Ивана Киреевского и братьев Веневитиновых. Погодин писал в 1823 г.: «У нас составилось общество друзей. Собираемся раза два в неделю и читаем свои сочинения и переводы. У нас положено, между прочим, перевести всех греческих и римских классиков и перевести со всех языков лучшие книги о воспитании, и уже начаты Платон, Демосфен и Тит Ливий» [17] . Члены кружка Раича восприняли идеи немецких романтиков: в обращении к истокам национальной культуры они видели непременное условие становления национального просвещения и литературы. Развивая эту мысль, один из старших членов кружка, Оболенский, отмечал разное направление духа древних римлян и греков и считал, что вершину античной культуры составляет не мифология, а раннехристианская литература. Эта идея много лет спустя даст всходы в философии Киреевского и его единомышленников-славянофилов.

15

Семен Егорович Раич (1792–1855) — поэт, переводчик «Георгик» Вергилия, педагог, воспитатель Ф.И. Тютчева и А.Н. Муравьева. Вероятно, ему, как и Жуковскому, Киреевский обязан не только любовью к поэзии, но и интересом к педагогике. Следует отмстить, что родным братом Раича был епископ Калужский и Боровский (митрополит Киевский и Галицкий с 1837 г.) Филарет (Амфитеатров) († 1857), как раз в это самое время устраивавший при Козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской губернии Иоанно-Предтеченский скит, с которым впоследствии теснейшим образом будет связана жизнь Киреевского.

16

Василий Иванович Оболенский (ок. 1793–1847) — переводчик, знаток древних языков, соученик С.Е. Раича но Севской (Орловской) семинарии. В 1821–1823 гг. преподавал латынь в Благородном пансионе. Оболенский отличался глубокой верой и благочестием, воспитанники пансиона беспрепятственно пользовались его библиотекой, а беднейшие из них столовались и жили у него. Его главным трудом был перевод сочинения Платона «Платоновы разговоры о законах» (1827), в 1830-е гг. он переводил творения святителя Иоанна Златоуста.

17

Цит. но: Колюпанов Н.П. Биография Александра Ивановича Кошелева: В 2 т. (в 3 кн.). М., 1892. Т. 1. Кн. 2. С. 65.

Через год после образования кружка Раича из некоторых его членов составилось Общество любомудрия, под председательством В.Ф. Одоевского [18] . Члены общества [19] тайно собирались субботними вечерами в квартире Одоевского; на этих вечерах «господствовала немецкая философия, т. е. Кант, Фихте, Шеллинг, Окен, Гёррес и др. Тут мы иногда читали наши философские сочинения, но всего чаще и по большей части беседовали о прочтенных нами творениях немецких любомудров. Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественный предмет наших бесед; христианское учение казалось нам пригодным только для народных масс, а не для любомудров. Мы особенно высоко ценили Спинозу, и его творения мы считали много выше Евангелия и других Священных Писаний» [20] . Так философия вытеснила веру в умах двадцатилетних скептиков. Не удивительно поэтому, что любомудры сочувственно отнеслись к идеям государственных преобразований декабристов. Когда после подавления восстания на Сенатской площади начались аресты, князь Одоевский на последнем заседании «с особой торжественностью предал огню в своем камине и устав, и протоколы нашего Общества любомудрия» [21] . Несколько позднее, в 1832 г., отстаивая перед А.Х. Бенкендорфом свой журнал «Европеец», Киреевский подтверждал свою политическую позицию: «Я следовал этому течению <декабристов. — Н.Л.>, питал те же чувства, мечтал о тех же благах для России; к счастью, я разделял лишь эти идеи, а не искал преступным образом, подобно им, их осуществления» [22] . И далее он объясняет, каковы были эти идеи: «распространение серьезного и здравого классического образования», «освобождение крестьян» и «пробуждение религиозного чувства». На этих путях искренно желал Иван Васильевич послужить Отечеству, и дальнейшая судьба его устроилась так, что он исполнил мечты своей юности, однако, таким образом, каким сам тогда не мог даже предположить.

18

Князь Владимир Федорович Одоевский (1803/1804-1869) — писатель, музыкальный критик. Происходил из рода Рюриковичей, его прямым предком был благоверный князь Михаил Черниговский († 1245). В 1824 г. Одоевский вместе с В.К. Кюхельбекером издавал альманах «Мнемозина», целью которого было распространение в России идей немецких философов и писателей-романтиков. Увлечение идеями Шеллинга нашло свое отражение в романс Одоевского «Русские ночи» (1844).

19

Среди них: Д.В. Веневитинов (секретарь), А.И. Кошелев, И.В. Киреевский, Н.М. Рожалин, В.П.Титов, С.П. Шевырев, Н.А. Мельгунов.

20

Кошелев А.И. Мои записки… С. 51.

21

Там же.

22

Цит. по: Европеец: Журнал И.В. Киреевского. 1832. М., 1989. С. 441.

Между тем в августе 1826 г. Москва ожидала прибытия для венчания на царство нового Государя Николая Павловича, принявшего прародительский престол при обстоятельствах, которые показали ему, что былая опора царской власти — российское дворянство — более не является таковой. «Архивным юношам», как и прочим служащим, не были предоставлены летние отпуска: все должны были присутствовать на коронационных торжествах. Друзья проводили время в путешествиях по московским окрестностям. Настроения этих дней Иван Васильевич описал в «Царицынской ночи», своем первом литературном сочинении, прочитанном в салоне Зинаиды Волконской: «Отвязавши широкую лодку и закуривши трубки, друзья пустились гулять по гладкому пруду. Тишина, лунная ночь, качанье лодки… музыкальное плесканье воды, свежесть воздуха, мрачно-поэтический вид окружающего сада — все это настроило их душу к сердечному разговору, а сердечный разговор, как обыкновенно случалось между ними, довел до мечтаний о будущем, о назначении человека, о таинствах искусства и жизни, об любви, о собственной судьбе и, наконец, о судьбе России. Каждый из них жил еще надеждою, и Россия была любимым предметом их разговоров, узлом их союза, зажигательным фокусом прозрачного стекла их надежд и желаний» [23] .

23

Киреевский И.В. Полн. собр. соч.: В 2 т. М., 1911. Т. 2. С. 148–149.

Как оказалось, это были последние встречи идеалистического юношеского кружка: осенью 1826 г. ближайшие друзья Ивана Васильевича уехали в Петербург — продолжать государственную службу. Он остался в Москве, наедине со своей трубкой, кофе и «прилежанием» на любимом диване (так много лет спустя определила это занятие супруга Ивана Васильевича). Отчего не влекла его карьера?.. «Служить — но с какою целью? — оправдывался Киреевский перед деятельным Кошелевым в конце зимы 1827 года. — Могу ли я в службе принесть значительную пользу Отечеству? Ты говоришь, что сообщение с людьми необходимо для нашего образования, — и я с этим совершенно согласен, но ты зовешь в Петербург. Назови же тех счастливцев, для сообщества которых должен я ехать за тысячу верст и там употреблять большую часть времени на бесполезные дела. Мне кажется, что здесь есть вернейшее средство для образования: это — возможность употреблять время как хочешь. Не думай, однако же, чтобы я забыл, что я русский, и не считал себя обязанным действовать для блага своего Отечества. Нет! Все силы мои посвящены ему. Но мне кажется, что вне службы я могу быть ему полезнее… Я могу быть литератором, а содействовать к просвещению народа не есть ли величайшее благодеяние, которое можно ему сделать? На этом поприще мои действия не будут бесполезны; я могу это сказать без самонадеянности. Я не бесполезно провел мою молодость и уже теперь могу с пользою делиться своими сведениями. Но целую жизнь имея главною целью образовываться, могу ли я не иметь веса в литературе? Я буду иметь его и дам литературе свое направление» [24] . Вот то, ради чего Иван Васильевич остался в первопрестольной. События же разворачивались самым подходящим образом: в Москве начиналось оживление литературной жизни.

24

Киреевский И.В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 10.

Пушкин. Первые статьи

Восьмого сентября 1826 г. в Москву, вызванный из Михайловского новым Императором, приехал А.С. Пушкин. Государь Николай Павлович имел с ним беседу и милостиво отнесся к нему. В московском обществе Пушкин был принят восторженно. Через день, 10 сентября, в доме Соболевского он читал своего «Бориса Годунова». Круг слушателей был весьма узок: хозяин дома, граф Михаил Виельгорский, Петр Чаадаев, старинный друг Пушкина, только что вернувшийся из-за границы, и два «архивных юноши»: Дмитрий Веневитинов, дальний родственник поэта, и Иван Киреевский. Через два дня — опять чтение «Бориса Годунова», но уже для широкой публики в парадной зале дома Веневитиновых. Здесь же на следующий день Хомяков, недавно возвратившийся из-за границы, читал свою трагедию в стихах «Ермак». Итак, вот три человека, которые сыграют важнейшую роль в становлении Киреевского уже как литератора и философа: Александр Сергеевич Пушкин — герой первой статьи Ивана Васильевича «Нечто о характере поэзии Пушкина», Петр Яковлевич Чаадаев, вдохновивший Киреевского на поиски истинного просвещения России, и Алексей Степанович Хомяков — друг и единомышленник Ивана Васильевича во вторую половину его жизни, в эпоху славянофильства.

В это же время Пушкин предложил москвичам начать издавать журнал, который решили назвать «Московский вестник» [25] . Все эти «москвичи» были ближайшие друзья Ивана Васильевича, вместе с которыми 24 октября 1826 г. он был приглашен отпраздновать начало предприятия торжественным обедом в доме Федора Степановича Хомякова (на Петровке, сразу за Большим театром). Идея издания журнала, который есть «необходимый проводник между ученостию немногих и общею образованностию» [26] , витала в обществе «архивных юношей». Они видели в журнале верное средство к просвещению, а просвещение, согласно столь почитаемым ими немецким «любомудрам», в свою очередь вело к самопознанию народа, определению его места в истории человечества. Вот как писал об этом в 1826 г. Дмитрий Веневитинов, которого И.В. Киреевский почитал тогда за создателя отечественной философии, в статье, предназначавшейся для «Московского вестника»: «Всякому человеку, одаренному энтузиазмом, знакомому с наслаждениями высокими, представлялся естественный вопрос: для чего поселена в нем страсть к познанию и к чему влечет его непреоборимое желание действовать? «К самопознанию», — отвечает нам книга природы. Самопознание — вот идея, одна только могущая одушевить Вселенную; вот цель и венец человека. <…> История убеждает нас, что сия цель человека есть цель всего человечества; а любомудрие ясно открывает в ней закон всей природы. С сей точки зрения должны мы взирать на каждый народ как на лицо отдельное, которое к самопознанию направляет все свои нравственные усилия, ознаменованные печатью особенного характера. Развитие сих усилий составляет просвещение; цель просвещения или самопознания народа есть та степень, на которой он отдает себе отчет в своих делах и определяет сферу своего действия» [27] .

25

Его учредителями стали сам А.С. Пушкин, а также Д.В. Веневитинов, С.П. Шевырев, Н.М. Рожалин, В.П.Титов и М.П. Погодин, который был назначен редактором журнала.

26

Так определит журнальную деятельность Киреевский в письме к П.А. Вяземскому от 6 декабря 1855 г. (см.: Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1998. С. 414).

27

Веневитинов Д.В. О состоянии просвещения в России // Веневитинов Д.В. Стихотворения. М., 1982. С. 135.

Иван Васильевич отдал в новый журнал свою первую статью: «Нечто о характере поэзии Пушкина». В истории русской литературы это был первый серьезный критический разбор сочинений поэта. Двадцатидвухлетний автор, рассматривая творчество Пушкина как развитие и становление поэтической личности, сопоставляет его с явлениями европейской литературы. Киреевский впервые устанавливает основные принципы своего анализа: какое бы явление русской жизни — будь то современная русская литература, русская государственность, своеобразие духовного развития России — ни подверглось в дальнейшем его критическому рассмотрению, он всегда будет говорить о его внутренней эволюции, соотнося его с европейской цивилизацией. В.А. Жуковский с радостью отозвался на статью своего ученика в письме к его матери: «Я читал в «Московском вестнике» статью Ванюши о Пушкине и порадовался всем сердцем. Благословляю его обеими руками писать; умная, сочная, философическая проза. Пускай теперь работает головою и хорошенько ее омеблирует — отвечаю, что у него будет прекрасный язык для мыслей. Как бы было хорошо, когда бы он мог года два посвятить немецкому университету! Он может быть писателем! Но не теперь еще» [28] .

28

Цит. по: Лясковский В. Братья Киреевские. С. 20.

Киреевский и сам давно уже подумывал о продолжении образования в Германии, однако в Москве его удерживала глубокая сердечная привязанность: Иван Васильевич был влюблен в свою троюродную сестру Наталию Петровну Арбеневу [29] . О ее детстве и юности известно очень немного, всего лишь два, но, правда, очень примечательных факта: известно, что в детстве Наталью Петровну дважды возили к преподобному Серафиму Саровскому и старец исцелил ее от серьезной болезни [30] ; с шестилетнего возраста Наталья Петровна была духовной дочерью старца Московского Новоспасского монастыря иеромонаха Филарета (Пуляшкина). Эти скудные сведения свидетельствуют тем не менее о многом: о религиозном воспитании и семейном благочестии, личном духовном опыте, полученном еще на заре жизни, глубокой вере и воцерковленности, ставших основой миросозерцания и всего строя души избранницы Ивана Васильевича. Осенью 1829 г. он посватался и получил отказ. И не потому, что Наталья Петровна была особой холодной и умной, кружившей голову Ивану Васильевичу, как думала о ней Авдотья Петровна, а потому, вероятно, что весь внутренний мир рассудительной и благочестивой барышни пришел в противоречие с мировоззрением образованного на европейский лад «архивного юноши», чьи религиозные представления были смутны и противоречивы. Удар для глубоко чувствующей натуры Ивана Васильевича оказался едва выносимым. Петр Васильевич Киреевский, в ту пору отправившийся учиться в Германию, утешал брата сочувственно и пылко: «Я получил твое письмо! Какое горькое чувство оно дало мне! И вместе какое высокое, утешительное! <…> С какой гордостью я тебя узнал в той высокой твердости, с которой ты принял этот первый тяжелый удар судьбы! Так! Мы родились не в Германии, у нас есть Отечество. И может быть, — отдаление от всего родного особенно развило во мне глубокое религиозное чувство, — может быть, даже и этот жестокий удар был даром Неба. Оно мне дало тяжелое, мучительное чувство, но вместе чувство глубокое, живое; оно тебя вынесло из вялого круга вседневных впечатлений обыкновенной жизни, которая может быть еще мучительнее. Оно вложило в твою грудь пылающий угль; и тот внутренний голос, который в минуту решительную дал тебе силы, сохранил тебя от отчаяния, был голос Бога» [31] .

29

Наталия Петровна Арбенева (1809–1900) по отцу, Петру Иоасафовичу Арбеневу (вторая половина XVIII — первая треть XIX), происходила из дворян Тамбовской губернии. Мать Натальи Петровны, Авдотья Николаевна Арбенева (урожд. Вельяминова) (не позднее 1785–1831), по материнской линии, как и Авдотья Петровна Елагина, приходилась внучкой Афанасию Ивановичу Бунину (1716–1791), отцу В.А.Жуковского.

30

См.: Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря. СПб., 1903. С. 654–655.

31

Цит. по: Лясковский В. Братья Киреевские. С. 22–23.

Хотелось бы думать, что тяжелая личная драма подвигла Ивана Васильевича к христианскому осмыслению жизни. Так, в письмах начала 1830 г. слышится голос человека, глубоко размышляющего над духовным смыслом повседневных событий: «Вот одно правило, которое я всегда почитал истинным, в которое верю еще и теперь, ибо понимаю его ясно и необходимо; вот оно: если сегодня я страдаю невинно, то, верно, вчера я был виноват в том же безнаказанно и способен был сделаться виновным завтра, а наказание только предупредило, вылечило меня наперед, как горькое кушанье, исправляя желудок, предупреждает его близкое расстройство. Ибо Провидение несправедливо быть не может, а способность к дурному или хорошему для него равнозначительна с действительным поступком. Ибо время, которое разделяет семя от плода, для него прозрачное зеркало, воздух. Вот отчего если хочешь узнать себя, то разбери свою судьбу и перемени ее в желанную внутренним переобразованием самого себя» [32] . Место внешней образованности начинает занимать «внутреннее переобразование самого себя».

32

Киреевский И.В. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 217.

Тем временем и врачи, и родные, опасаясь за слабое здоровье Ивана Васильевича, настойчиво рекомендовали ему перемену образа жизни. Не дожидаясь выхода альманаха «Денница» [33] со своей статьей «Обозрение русской словесности за 1829 год», И.В.Киреевский, «отставной переводчик Государственной коллегии иностранных дел», в конце 1829 г. решился отправиться в Германию. Удивительно, что начинающего литератора мало волновали отклики на его новую работу. В статье он впервые поставил ту задачу, решению которой будет посвящена вся его жизнь, а ответ на нее он найдет в области, пока ему еще неведомой: «Нам необходима философия: все развитие нашего ума требует ее. Ею одною живет и дышит наша поэзия; она одна может дать душу и целость нашим младенствующим наукам, и самая жизнь наша, может быть, займет от нее изящество стройности. Но откуда придет она? <…>

33

Издателем альманаха «Денница: Альманах на 1830 год» (М., 1830) был приятель И.В. Киреевского по кружку Ранча, Михаил Александрович Максимович (1804–1873), — заведующий ботаническим садом Императорского Московского университета, автор научных трудов по зоологии и одновременно лингвист и этнограф, собиратель малороссийского фольклора. Впоследствии он написал биографию Киреевского. А.С. Пушкин поместил в «Литературной газете» (1830. № 8, отд. «Библиография». С. 62–66) свой отзыв с изложением статьи И.В. Киреевского и несколькими замечаниями о ней.

Наша философия должна развиться из нашей жизни, создаться из текущих вопросов, из господствующих интересов нашего народного и частного быта» [34] .

«Венец просвещения европейского служил колыбелью для нашей образованности; она рождалась, когда другие государства уже доканчивали круг своего умственного развития, и, где они остановились, там мы начинаем. Как младшая сестра в большой, дружной семье, Россия прежде вступления в свет богата опытностью старших. <…>

34

Киреевский И.В. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 27.