Революция

— Амадей, — говорю я. — Там мальчик. Его зовут Луи-Шарль.

Амадей уже обогнал меня.

— Я знаю, — быстро отвечает он. — С этим ничего не поделаешь. — Он возвращается и вновь берет меня под руку, но я стою на месте.

— Амадей, он же совсем ребенок.

— Это гиблые мысли, — отрезает он. — Идем отсюда.

Но я не могу сделать ни шагу. Я смотрю на крепостные башни и вспоминаю записи Алекс. Как он мучается. Как она сама мучилась от отчаяния, что не в силах его спасти. Как все же решила остаться в Париже, хотя могла сбежать.

Она хотела помочь Луи-Шарлю, и это погубило ее. Она умерла где-то здесь, в Париже, в июне тысяча семьсот девяносто пятого. И вот — я тоже здесь. В Париже. В июне тысяча семьсот девяносто пятого. Стою на ее месте.

Опустив гитарный чехол на дорогу, я вытаскиваю гитару.

— Сумасшедшая! — шипит Амадей.

Я отступаю на несколько шагов от стены, чтобы уродливые камни не поглощали звук. Я даже забываю про лопнувшую струну. Мне больше не кажется, что я спятила, переела колес или впала в кому. Наоборот, я чувствую себя полностью в своем уме.

И я ударяю по струнам. Играю звонкие первые аккорды «Hard Sun» и начинаю петь с интонациями Эдди Веддера, стараясь звучать уверенно, чтобы звук взмывал ввысь.

— Все, хватит! Бежим! — кричит Амадей. Он перепугался не на шутку и тянет меня за рукав.

Я отдергиваю руку, резанув палец о струну, и лады становятся липкими от крови. Громче. Выразительнее. Со стороны тюремных ворот уже несутся крики. Амадей сыплет ругательствами и быстро уходит. Тут же подскакивает стражник с ружьем.

— Вон отсюда! — кричит он.

Амадей оборачивается — и спешит обратно.

— Прошу вас, сир, не обращайте внимания!.. У него помутнение рассудка. Ударился головой, знаете ли, так с тех пор и…

— Прекратить! — ревет стражник.

Но я продолжаю играть.

— Оглох, что ли?

Я не останавливаюсь. Он поднимает ружье и бьет меня прикладом в лицо. У меня темнеет в глазах. Я падаю на колени.

— Не заткнешься — застрелю! — говорит стражник.

Я поднимаю на него взгляд.

— Откуда вы такие беретесь? — спрашиваю я.

Он приставляет дуло к моему лбу. Я чувствую, как по моей щеке стекает кровь. Перед глазами проносятся картинки — горящие монахи, груды тел в яме, убегающие от напалма дети. Я отталкиваю дуло и встаю на ноги. Одной рукой я держу гитару, а другой вытираю кровь с лица.

— Ну конечно, — усмехаюсь я. — Вы просто честный человек, делаете свое дело. Вы были всегда. И будете всегда.

76

Одни и те же аккорды. Снова и снова. И никакого прогресса.

Амадей сидит с гитарой за столом и как будто не замечает меня. Я сижу напротив и пытаюсь его разговорить.

— Ну чего ты хочешь? Чтобы я извинилась? Мне не за что извиняться. Я бы снова сделала то же самое. Не раздумывая.

Он молчит.

После того как стражник меня ударил, я побрела в Пале. Давешний пьянчуга тоже там был и снова обозвал меня «Покахонтас». Сказал, что кровь мне к лицу, что так я еще больше похожа на дикарку. Я ответила, что поранилась, срезая скальп с последнего идиота, который посмел распустить руки. И если еще какойни-будь идиот вздумает ко мне притронуться, я с удовольствием пополню свою коллекцию и его скальпом.

Он театрально прижал руку к сердцу, сказал, что обожает меня, и бросил в мой чехол несколько монет. На этот раз я подобрала их раньше, чем слепой пацан успел опомниться. Я купила новые струны, а также немного еды, кость для Гюго и полфунта кофе. Кофе стоил немыслимых денег, но я понимала, что без него Амадей не пустит меня на порог.

— Он всего лишь ребенок, Амадей. И он умирает совсем один.

— Еще хоть слово про него — и я тебя вышвырну.

— Валяй. Только я кофе с собой заберу.

Он бросает на меня взгляд, полный ярости. Я продолжаю:

— Ему холодно. Его не кормят. Там темно. Он ужасно страдает…

— Это неправда. За ним хорошо ухаживают.

— …и его мучения длятся уже не один год, Амадей. Понимаешь? Не один год.

— Откуда ты можешь знать?

— Из книг. Про Французскую революцию напишут сотни книг. Двести лет пройдет, а люди все еще будут пытаться понять, что это было.

— Революция закончилась. Все уже в прошлом.

Меня разбирает смех.

— Она никогда не закончится. Сейчас свергли короля — но через год-другой на трон взойдет новый.

— И что будет?

— Я же рассказывала. Бонапарт захватит власть. Провозгласит себя императором. Ну и дальше — то, против чего вы тут всю дорогу выступали. Он втянет весь мир в войну и натворит кучу бед в масштабах мировой истории.

— Вообще-то я спрашивал про мальчика.

Я отвожу взгляд.

— Если ты все знаешь, скажи мне, что с ним будет.

— Он умрет, — тихо отвечаю я.

Амадей горько хмыкает.

— Так зачем ради него рисковать? Какой в этом прок?

Я не знаю, что ему ответить. Он продолжает:

— Ты безумица. Возможно, и впрямь ударилась головой. А возможно, всегда была безумна, я не знаю. Но я точно знаю одно: ты должна прекратить свои фортели. Потому что в следующий раз тебя застрелят. — Поколебавшись, он добавляет: — И то, что ты делаешь по ночам, тоже следует прекратить.

— А что я делаю по ночам? Храплю, что ли?

Он ударяет кулаком по столу так, что я вздрагиваю.

— Это не смешно! — кричит он. — За твою голову назначена награда! Генерал Бонапарт хочет твоей смерти! Прекрати запускать фейерверки, иначе тебе конец.

— Постой-ка, — говорю я и начинаю смеяться. — Амадей, ты что, решил, что я — Зеленый Призрак?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня. А потом, после долгого молчания, говорит:

— А почему, по-твоему, я тебе помог? Приютил, не оставил на улице, где тебя могли поймать? Я понял, кто ты, еще в катакомбах. По ключу, который ты носишь на шее. На нем инициал «L». Это значит — Луи. Сирота из башни. Это ведь ради него ты устраиваешь фейерверки?