Революция

Дверь на улицу заперта, но Амадей нашаривает на притолоке ключ. Вставив его в замочную скважину, он оборачивается и говорит:

— Держись за меня.

Вся левая сторона моей куртки пропитана кровью.

Мы выходим и запираем за собой дверь. Он прячет ключ в карман и быстро уводит меня во двор. Здесь куча людей уже сбежалась на крик из окна.

— Там Зеленый Призрак! — кричит Амадей, показывая наверх. — Он подстрелил моего друга, а теперь душит невинную девушку! Спасите ее, кто-нибудь!

Начинается переполох, люди тычут пальцами в окно. Из арки выбегают стражники, человек десять, все с ружьями наготове.

— Он убьет ее! — визжит какая-то женщина. — Спасите несчастную!

— Там Зеленый Призрак! — подхватывает мужчина. — Там, наверху! Скорее!

Один из стражников дергает дверь лавки, стучит, затем приказывает остальным ее выбить. Мы с Амадеем пробираемся сквозь толпу.

— Дорогу, дорогу! — кричит Амадей. — Моему другу нужен доктор! Покинув Пале, мы движемся на восток. Амадей хочет отвести меня к себе и позвать какую-то женщину, которая умеет обрабатывать раны. Но поздно — Сент-Оноре уже оцеплена стражниками.

— Амадей, туда нельзя. Оставь меня здесь.

— Я не брошу тебя на улице! — Он хватает меня под руку и тащит назад.

Я пытаюсь вырваться.

— Пусти. Больше не могу. Нет сил.

— Еще чуть-чуть, — уговаривает он. — Есть место, где тебя не будут искать.

— Что за место?

— Катакомбы. В них можно спокойно спрятаться.

О да. А также спокойно умереть.

85

Через церковь.

Через склеп.

Мимо трупов.

Амадей то волочет меня за собой, то несет на руках — по каменным ступеням, сквозь черные туннели, меж скорбными телами, в тусклом свете украденной в церкви лампы. Минуем белые каменные пещеры и углубляемся в недра катакомб. Наконец мы останавливаемся, и Амадей помогает мне сесть на пол у стены.

— Твой фонарь у тебя с собой? — спрашивает он, опускаясь на колени рядом со мной.

— Да.

Я достаю фонарик из сапога и включаю. Луч совсем слабенький.

— Я вернусь за тобой. Как только смогу. И приведу женщину, которая тебе поможет.

Я киваю, но не верю ему. Он и сам не верит.

— Если тебя будут допрашивать, скажи, что у меня был пистолет, — говорю я. — Скажи, что я целилась тебе в спину. Что тебе чудом удалось сбежать.

— Не поможет. Меня все равно бросят за решетку.

— Поможет. Все будет хорошо, Амадей. Придерживайся тритонов и ля минора. Обязательно. Ты очень нужен Джимми Пейджу. Без тебя он не напишет «Stairway» — и тогда мир будет не тот.

Стараясь сдержать стон, я наклоняюсь вперед и целую его в щеку.

— Спасибо тебе, — шепчу я и откидываюсь к стене.

Он поднимает лампу, собираясь уходить, но затем снова ставит ее на землю.

— Я сегодня писал музыку, — признается он. — Представляешь? Вышло неплохо. Лучше всех моих прошлых сочинений. Думаю, это будет концерт в ля миноре. Я написал его под впечатлением от фейерверков. В них есть свет. И надежда. Они — свидетельство того, что невозможное возможно.

— «Концерт фейерверков»… — Я улыбаюсь.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает он. В его глазах стоят слезы. — Отдала свою жизнь просто так. Мальчик все равно умрет. Ты же всегда это знала. А теперь умираешь сама. Если я попадусь стражникам, мне тоже конец… И ради чего? Разве ты что-то изменила? Свет фейерверков не долго держится в темном небе. А мир сегодня так же бессмыслен и жесток, как и вчера.

Я помню эти слова. Ровно то же самое герцог говорил Алекс. И это последнее, что она записала в своем дневнике.

Меня накрывает огромная усталость. И слабость. Все вокруг меркнет. Но я вдруг начинаю смеяться. Смеюсь и не могу остановиться. Потому что я наконец понимаю, что хотела мне сказать Алекс. Я знаю ответ. Знаю, чем заканчивается ее дневник. Он заканчивается вовсе не кровавым пятном. Не смертью.

— Это правда мертвых, а не живых, — говорю я. — Мир все тот же, он бессмыслен и жесток, но я уже не та. Понимаешь? Я изменилась.

/ Рай /

Мой вождь и я на этот путь незримый Ступили, чтоб вернуться в ясный свет, И двигались все вверх, неутомимы, Он — впереди, а я ему вослед, Пока моих очей не озарила Краса небес в зияющий просвет; И здесь мы вышли вновь узреть светила. Данте

86

— Анди. Анди!

Голос доносится откуда-то издалека.

— Ну же, Анди, очнись.

Легко сказать.

— Вернись. Пожалуйста.

Кругом темно. Я страшно устала. И у меня раскалывается голова.

— Анди, ну давай. Смотри, я здесь, с тобой.

Я глубоко вздыхаю и открываю глаза.

— Виржиль!

— Черт, как ты меня напугала.

— Виржиль, меня унесло.

— Да я уж заметил.

— Нет, по-настоящему унесло, — говорю я. Мой голос звучит хрипло. — В восемнадцатый век, в Париж того времени… Я бежала по туннелю, искала тебя, но нигде не могла найти. Я споткнулась и упала. И потом какие-то чуваки… которые были с нами на Пляже… в общем, они помогли мне. Мы вышли в город, но это был другой Париж. И год был тысяча семьсот девяносто пятый.

Он смотрит на меня с растущим беспокойством, светит фонариком мне в лицо.

— Ты лоб расшибла, — замечает он. — Видно, потеряла сознание. Полезли всякие сны или глюки, что-то такое.

— Нет, Виржиль, это не глюки.

— Ну конечно. Железного Дровосека там не встретила?

— Это было, клянусь! — твержу я упрямо.

— Хорошо, хорошо. Только успокойся. Главное сейчас — выбраться из страны Оз. Летучие обезьяны все еще где-то рядом, а они недолюбливают предместных. — Он тянет меня за руку. — Стоять можешь?

Я пытаюсь для начала сесть, но боль не дает. Виржиль задирает мою куртку и качает головой. Под ребрами тоже кровь.

— Ладно, это только выглядит страшно, — говорит он, осматривая рану. — Вроде ничего серьезного, переломов нет.

Он светит фонариком вокруг. Из стен, пола и потолка торчат какие-то гнутые ржавые крепления.

— Кажется, раньше это был кабельный туннель, — говорит он. — Тебе повезло, что ты только поранилась, а не продырявила себя насквозь. Я и не знал про этот ход, на картах его нет. Где твои вещи?