Ритуал

Статуэтка Змея недовольно подмигивала мне рубиновым глазом — где обещаное?

— Прости, нашивок не перепало, ни нашивок, ни колец, — я погладила его кончиком пальца. — Могу я ошибиться?

Нет. Не могу. Не имею права. Так глупо. И ведь все проверки пройдены! Никому нельзя верить. Только себе.

На туалетном столике стояли фиалы в ряд — часть я уже выпила, вторую после завтрака, третью — на вечер. Целитель поработал хорошо — тянуло, но боль чувствовал отдаленно, приглушенным фоном. На спину я смотреть не стала — мне хватило ноги и бока, и вида лица Нэнс, когда она помогала мне в купальнях.

— Нет, убери, — я махнула аларийке, — хотя оставь. — Она снова метнулась ко мне с ворохом шарфов. — Нет, убери. Был меховой воротник — высокий и подойдет по сезону, чтобы закрыть всё это…

Я ещё раз с неудовольствием посмотрела в зеркало.

— И перчатки, кружевные, без пальцев, в тон, — я пошевелила жирными, смазанными заживляющей мазью пальцами — расцарапаны и сбиты в кровь. Тоже нужно закрыть.

Если посчитать все допущенные вчера ошибки, пальцев на одной руке не хватит, и первый бой… Я снова застонала.

— Мисси, — Нэнс уперла руки в боки. — Где болит!

— Тут, — я постучала костяшками по голове. — Тут болит…

— … божечки я за мастером-целителем …

— … мозгов нет потому что.

— Мисси, — философски протянула Нэнс, — нужно съесть сладкого, и сразу всё пройдет. — Она перекладывала с большого подноса то, что принесли служанки с кухни. — Вы у меня вот, — она сжала внушительные кулаки, — вот на этих руках выросли. С самого детства… если не дано чего… обделил Великий… это почитай сразу видать…

Я поперхнулась.

— Нэнс, ты хочешь сказать, что у меня нет мозгов? — одно дело выслушивать такое от дяди, и совсем другое от собственной служанки.

— Рази я могу, мисси? — Нэнс округлила глаза. — И не я говорю — вы говорите, — она начала загибать пальцы, — матушка ваша ещё помню сетовала, дядя ваш, — ещё один палец, — и братец, хотя кому-кому, а ему грех так говорить… Съешьте сладкого, мисси, и не думайте лишнего…

Нэнс налила пиалу свежего чая и переставила с подноса блюдца — пирожные. Те самые, которые я любила по утрам. Ёщё теплые рисовые лепешки и крохотные пирожки на один укус.

За вчерашнее наш Центурий просто убил бы меня, а потом воскресил, чтобы я не позорила его седины. Расслабилась на мягкой постельке, успокоилась, что дядя рядом. Давно тюремного пайка не ела, Блау? Пирожные ей подавай, торты, пирожки, и непременно свежее все. Отожралась.

— Убери, — я отодвинула от себя тарелку.

— Мисси, — всплеснула руками огорченная аларийка, ваши любимые же. И мастер-целитель сказал нагуливать аппетит…

— Ещё не нагуляла, — рявкнула я. Никаких пирожных. Хватит. Расслабилась. Дорвалась до мягкой постели и сладкого. — Есть лепешки? Простые и не сладкие?

— Дык… вчерашние кажись остались, но твердые оне, мисси, зачерствело уже… а пирожки свежие, Маги раньше зари встала, чтобы значится…, — в голосе аларийки отчетливо звенела обида и непонимание.

— Убери, Нэнс.

Но она всё настойчивей двигала и двигала эти псаковы тарелки ко мне.

— Убери! — я смела тарелку со стола, лепешки запрыгали по полу. — Никаких пирожных, никаких пирожков. Хватит. Неси чем черствее, тем лучше. Неси вчерашнее.

— Мисси, вы же отродясь такое не ели…

— Нечего отжираться, — я хлопнула ладонью по столу. — Вон какие бока. Будем худеть, Нэнс.

Брови аларийки поднялись домиком — ущипнуть себя за бок у меня не вышло — с одной стороны не за что было, а с другой — нельзя, все жирно смазано лечебной мазью, поэтому … я ущипнула за пухлый бок Нэнс.

— Вот какие бока, — аларийка начала медленно заливаться темной краской. — Это вредно для здоровья. Поэтому будем худеть вместе — одна ты не сможешь. Скажи Маги — у нас пост Великому, покаяние за грехи, — добавила я подумав.

— И за какой грех-то пост держать? Что за грех то такой?

— Самый страшный грех, Нэнс, — я сдула длинные пряди челки со лба. — Это глупость. Несусветная, — добавила я, подумав.

— Но мисси, — аларийка чуть не плакала, — я то ведь не грешила…

— Значит согреши! Чтоб не зря!

— Но мисси!

— Я всё сказала! Худеем и точка. Неси вчерашнее!

Пока Нэнс подбирала все с ковра, в дверь спальни постучали — короткий решительный перестук, скрипнули петли, и бодрый, неестественно веселый Наставник зашел в спальню.

— Наставник… ясного дня…

— Ясного дня, Вайю…, — Луций аккуратно, бочком, обошел аларийку и перешагнул рассыпанные лепешки. — …как вы тут?

Нэнс зарделась, выронила все на пол обратно, ойкнула, и тут же начала подбирать снова. Я хмыкнула, глотая смешок, и глазами показала Луцию на кресло, одно из двух, которые вместе с маленьким столиком стояли под репродукцией «Грозовой охоты». Аларийка ойкнула ещё раз, и, прихватив поднос и тарелку, умчалась к Маги. Наставник вчера произвел на нее просто неизгладимое впечатление.

Всё утро аларийка тараторила без умолку — когда помогала одеваться, в купальнях, когда приходил Целитель, все время… и говорила только о Луции.

Зи забрали из круга менталисты. И забрали «супостата» чернокафтанники к нам, на нижний уровень. Сяо с Луцием запустили стабилизатор. А трупам в артефакте-восстановителе делать нечего. То, что Зи жив — меня утешило. Одно дело — решать самой, и совсем другое убить, подчиняясь чужому воздействию.

После того, как меня передали в руки целителям, Аксель потребовал присутствия Райдо и Сяо в дуэльном зале. Что было внутри — Нэнс не знала, хотя, пятерка самых любопытных слуг караулила у входа— вдруг господа захотят поесть, попить, полотенца, утреннюю газету. Гремело знатно. Так, что тряслось сверху, уточнила аларийка. А потом, почти как правая рука Великого, явился Наставник. Взломал дверь, вытащил всех за шкирку, распределил по комнатам, и даже, это Нэнс проговорила с особенным удовольствием и придыханием, дал подзатыльник Аксу. Смачный.

А потом… всё начиналось по кругу. Аларийка снова и снова прижимала пухлые руки к внушительной груди, вздыхала, рассказывая, как Луций сияет силой, как разводит руки, как хмурит брови, какой у него героический вид… просто великолепный мужчина.

На вопрос — а как же Бутч? Нэнс задрала нос — видали мы ентих, столичных, покрутят тут и фью, в свои столицы… А то, что упитанный Луций аларийке только по плечо, вообще вызвал бурю возмущения.

«О-Боже-какой-великолепный-мужчина» удобно устроился к кресле, переплел пухлые пальцы в замок на упитанном круглом свидетельстве горячей любви к готовке Маги, но… не расслабился. Взгляд Наставника был цепким и напряженным. Сейчас со мной будет разговаривать бывший Трибун Шестнадцатого.