Родина

— Верно, молодец, Виталий. Вот, вслушайтесь, как глубоко любил Пушкин родную природу.

Павла Константиновна сделала легкий знак и начала читать наизусть:

Сквозь волнистые туманы Пробирается луна, На печальные поляны Льет печально свет она.

Засунув пальцы в рукава потертой шубки и задумчиво глядя перед собой, учительница читала так просто и хорошо, будто рассказывала о себе самой, как ехала она в одинокой кибитке по дороге зимней, скучной, как слушала песни ямщика.

Ни огня, ни черной хаты… Глушь и снег… Навстречу мне Только версты полосаты Попадаются одне…

Из механического цеха на склад к чувилевцам донеслись всплески аплодисментов.

— Минуточку! — и, распахнув дверь, Сунцов застыл на пороге.

Сквозь чистую тишину летел к ним звучный, как струна, голос Павлы Константиновны:

И что ж? Свой бедственный побег, Кичась, они забыли ныне; Забыли русский штык и снег, Погребший славу их в пустыне. Знакомый пир их манит вновь — Хмельна для них славянов кровь; Но тяжко будет им похмелье; Но долог будет сон гостей На тесном, хладном новоселье, Под злаком северных полей!

— «Бородинскую годовщину» читает! — прошептал Сунцов. — Я тоже ее наизусть знаю!

— Работай! — сурово произнес Чувилев и захлопнул дверь.

— Вот как! — возмутился Сунцов. — Сам не хочешь слушать и другим не даешь. А я вот пойду сейчас в механический…

— Останешься на месте, — холодно отпарировал Чувилев.

— Да что ты за человек? — ужаснулся Сунцов. — Есть ли в тебе живая душа?

— Не меньше, чем у тебя, — спокойно возразил Чувилев.

— Рассказывай! — с надменным видом, чего Чувилев не терпел в нем, усмехнулся Сунцов. — Разве ты понимаешь, что значат вот эти, например, бессмертные слова из «Бородинской годовщины»?.. Эх, какие слова!..

Сунцов красиво закинул голову и начал:

Сильна ли Русь? Война, и мор, И бунт, и внешних бурь напор Ее, беснуясь, потрясали, — Смотрите ж: все стоит она!..

— Ты опять работу бросил, Анатолий! — негромко, но властно перебил Чувилев.

— Вот, вот! — возмущенно вскинулся Сунцов и резким движением включил станок. — Ты только одно и знаешь — наступать, нажимать, не считаясь ни с чем…

— Да, я не считаюсь с тем, что тебе охота перед публикой покрасоваться, — сказал Чувилев, словно не замечая выражения лица Сунцова. — Не воображай, что ты один Пушкина любишь!.

— А пока ты упиваешься поэзией, — твердо и насмешливо произнес Игорь Семенов, — мы, значит, здесь должны за тебя работать? Нет, дудки-с! Мы тебе справедливость нарушать не позволим! Я первый не позволю.

— А что ты сделал бы, если бы Анатолий все-таки ушел? — простодушно спросил Сережа.

— Обозвал бы его подлецом! — не задумываясь, ответил Игорь Семенов.

Артем вызвал Игоря Чувилева к себе и встретил его необычным восклицанием:

— Здорово, здорово, товарищ начальник!

— Почему… начальник?

— Садись, все расскажу. Скоро я уезжаю обратно к себе на Урал. Получил от жены письмо: сын у меня родился!

— Поздравляю, Артем Иваныч!

— Мне, конечно, охота его скорее увидеть… А одновременно меня к себе Лесогорский завод требует, — здесь ведь я уж более полугода. Но как же я могу уехать, не подумав о будущем: главному инженеру, который заступит мое место, нужны будут крепкие молодые помощники, например мастера смены. А нашего мастера, как тебе известно, не сегодня-завтра в армию возьмут. Значит, надо срочно искать, кто его заступит.

— Это верно. Кого же вы нашли, Артем Иваныч?

— Да вот он, мастер смены, рядом со мной! — засмеялся Артем.

— Кто? Я? — испугался Чувилев. — Что вы, Артем Иваныч?

— Стой! А чего ты испугался? Разве тебе впервой подучивать людей и руководить ими? Вспомни, в сорок первом и сорок втором году сколько ты молодых ребят и женщин подготовил? Я не помню, чтобы на тебя жаловались.

— Но сменным мастером стать… что вы! Мне же только семнадцать, постарше меня есть. Парторг скажет: «Мало ты, Чувилев, каши съел, чтобы сменным мастером быть».

— Уж не собираешься ли ты, товарищ Чувилев, утверждать, что партия определяет пользу человека числом прожитых им лет? Кстати, было бы тебе известно, что с парторгом насчет твоей кандидатуры я вчера уже перемолвился, и он очень положительно отнесся к моему предложению… Ну? О чем ты еще соображаешь?

— Не я один, и другие стахановцы могли бы на таком же основании в сменные мастера пройти.

— Да что ты мелешь, Игорь! А лесогорское приспособление?

— Оно еще не пущено в ход.

— Так через несколько же дней мы его испробуем, и после этого я со спокойной душой уеду к себе. Нет, некуда тебе отступать, Игорь Чувилев!

Чувилев начал смену в смятенном состоянии духа и все время следил за собой, чтобы не отвлекаться от работы. С трудом он мог представить себе, как он перестанет чувствовать себя в привычном окружении своей бригады, как должен будет заботиться обо всех бригадах цеха и отвечать за них. А хватит ли у Чувилева ума и способностей для такого ответственного дела? А вдруг он сразу оскандалится?

Пластунов любил, идя на работу, делать «крюк» в ту или иную сторону заводской территории. Каждый день парторг отмечал что-нибудь новое, радующее глаз: то стена коробки восстанавливаемого цеха стала выше, то на месте пробоины словно расцвело рыже-красное пятно свежей кирпичной кладки, то вместо бесформенного провала появилась круглая арка входа с высокими створками дверей, то в цеховых окнах заблестели стекла.

Шагая по заводскому двору, парторг памятливо отмечал радующие сердце перемены. Мартовское солнце слепило глаза. Стайка воробьев суетилась на дороге. Где-то робко постукивала капель.

Около кузнечного цеха парторга остановили Орлов и Лосев.

— Дело-то какое неожиданное, Дмитрий Никитич… — недовольно жуя толстыми губами, заговорил Василий Петрович. — Пришлось вот мне у себя в инструментальном складе вроде приюта устроить — и для кого? Наших молодых новаторов приютить пришлось… вот какие дела!

Он кратко рассказал о том, что было уже хорошо известно парторгу, а потом совсем сердито продолжал:

— Приют я им дал и знаю, что поступил правильно, но с данным фактом несогласен, никак несогласен, — и того и другого не должно быть!