Родина

— Хватит уж вам, хватит! — раздался гневный голос няни.

Она решительно вошла в комнату, обняла Соню и прижала ее к своей высохшей груди.

— Что ты, батюшка, Евгений Александрыч, напустился на нее? Девчоночка на себя больше всех берет… Евгений Александрыч! Или у тебя уши словно трухой забиты! У меня твоего образования нету, а я и то понимаю: дочка сраму для тебя не желает!

— Перестань ты, нянька! — нервно оборвала ее Любовь Андреевна.

…Дальше оба Игоря уже не слышали: голоса Челищевых удалились в кабинет, над которым находилась комната Ольги Петровны и Юли, а те уже спали.

— Да-а… — раздумчиво протянул Игорь Семенов, отворяя дверь с лестничной площадки в общую комнату чувилевской «четверки». — Достается Соне из-за нашего дела…

— Ей потому и достается, — поправил Чувилев, — что она борется за это общее дело, иначе она не была бы Соней!

— Это верно, — вздохнул Семенов. — Но мне жалко Соню: из-за всех волнений она даже осунулась, а здоровье у нее уж не ахти какое.

— А вот посмотрим! — вдруг раздался снизу, из передней, раздраженный и резкий голос Челищева. — А вот посмотрим! Скоро приедет директор, который меня знает пятнадцать лет. Он реалист, математик, он выкинет все эти ваши фантазии, и все вы тогда увидите…

В передней сильно хлопнула дверь, и слов не стало слышно.

— Вот как он разошелся! — расстроился Игорь Семенов. — Трудно из-за нас Соне пришлось!

— А мы скоро обрадуем Соню! — решительно предложил Чувилев. — Давай завтра все с нашим изобретением закончим!

— Идет!..

— Придем завтра на завод к шести утра… За два часа до смены много успеем.

— И утром же закончим нашего «постреленка!» — пообещал Чувилев, напрасно сдерживая широкую улыбку, которая так и расползалась по его лицу.

— Хо, хо! — восхитился Игорь и дал Чувилеву тумака. — Твое название нашему приспособлению просто замечательно: «Постреленок»! А ведь подходит, честное слово, подходит. Ка-ак начнет наш «постреленок» поторапливать станок…

— А мы по Лесогорскому заводу знаем, какой будет эффект: четыре-пять норм в месяц! — и Чувилев, забыв о всякой солидности, выкинул замысловатое коленце и звонко прищелкнул языком.

Оба друга повеселели и принялись высчитывать, сколько еще операций осталось им на завтра, чтобы до начала смены закончить приспособление.

— Угораздило же двух наших болванов сегодня сдрейфить! — Семенов выжидательно посмотрел на своего друга.

Чувилев, собрав брови щеточкой над переносицей, сказал жестко:

— Нестойким человеком в этом деле оказался Анатолий, прежде всего он… Сережка за ним просто потянулся.

— Так что ж, откроем им наши планы? — нерешительно спросил Игорь Семенов.

Чувилев непримиримо затряс головой:

— Нет, мы ничего им не откроем! Пусть Анатолий поймет и на всю жизнь запомнит! Уж если идешь к цели, в стороны не кидайся, не бойся и не отступай. Нет, мы им ничего не откроем.

Сунцов и Сережа, выйдя из завода на шоссе, вначале делились друг с другом мыслями о том, что они бросили «экспериментальную мастерскую» не по «слабости воли», а «принципиально». Рассуждал Сунцов, а Сережа главным образом поддакивал. В глубине души Сережа понимал, что его «подвел» собственный непоседливый характер, который с трудом выносил продолжительное напряжение и нуждался в «подтягивании». При этом, не желая расстраиваться, Сережа хватался за любой повод, чтобы оправдать себя.

— Это ты верно сказал, Толька, я целиком с тобой согласен: Чувилев над нами просто диктатуру объявил… Сюда не ходи, туда не смей…

— Не смей! — горько подхватил Сунцов. — А скажи, пожалуйста, куда я хожу? Баклуши бить? У меня есть план работы над собой, и, признаюсь тебе, мне было чертовски жаль отказаться от некоторых намерений: например, я не стал посещать репетиции нашего музыкального кружка. Мы готовимся к большому вечеру самодеятельности, в кружке у нас полно теноров и только два баритона: я и Петя Шитиков, причем на меня больше надеются… Пусть мне и не требуется для учебной цели слушать лекции Павлы Константиновны в обеденный перерыв, но мне они были очень интересны, — так ведь и от них на это время мне пришлось отказаться… И вдруг я узнаю, что я отказывался от всего этого ради того, чтобы, очень даже просто, оскандалиться в глазах начальника цеха… Вот и получай «награду» за старание!

— Я тебя вполне, вполне понимаю. Но куда ты меня ведешь, Анатолий?

— В клуб. Там сегодня репетиция. Послушаешь, как звучит мой голос.

Сунцов возвращался с репетиции довольный: его баритон звучал хорошо, а руководитель и аккомпаниатор начали ему пророчить, что скоро об Анатолии Сунцове в Кленовске будут говорить как о «восходящей звезде». Но чем ближе подходил он к дому, тем все настойчивее представлялась Сунцову их экспериментальная мастерская, друзья, которые, конечно, остались на месте и продолжали работу.

Поднимаясь на крыльцо, Сунцов смущенно сказал Сереже:

— Я считаю, что с нас довольно, потешили душу, а завтра пойдем-ка, друг, после смены в нашу мастерскую…

— Пойдем, пойдем… — быстро согласился Сережа, — мне тоже что-то, знаешь, неловко перед ребятами.

Когда Сунцов и Сережа поднялись к себе в мезонин, Чувилев и Семенов уже легли. Сунцову показалось, что Чувилев еще не спит. Анатолий выразительно повел на него глазами, безмолвно давая понять Сереже: «Чувилев дуется, но завтра все будет в порядке».

Игорь Чувилев в последний раз проверил, крепко ли налажено приспособление на станке, и глухим голосом приказал тезке:

— Пускай!

Игорь Семенов включил станок. С минуту оба стояли, пристально следя за работой станка. Василий Петрович, тяжело шаркая валенками, подошел к ним.

— Ставь деталь, ребята! — быстрым шепотком приказал он, пряча радость в глазах под навесами густых бровей.

— Поставили… — тоже шепотком ответил Игорь Семенов и опять включил станок.

Взвизгнул, резко шоркнул металл и тут же засвистел — непрерывно, звучно, как птичье пение на заре.

— Снимай деталь, шут гороховый! — грозно приказал Василий Петрович. — Теперь только успевай их ставить да подхватывать… А ну, еще!

— Эй, поспева-ай! — и Игорь Семенов одним махом разровнял по дну тележки звонкие, еще тепловатые детали.

— Полнехонька! Больше некуда! — отдуваясь, произнес Чувилев, остановил станок и вытер горячий, потный лоб. — В общем… дело пошло.