Родина

Парторг вдруг наклонился и погладил руку Игоря своей горячей и плотной ладонью.

— Ничего не попишешь, товарищ Семенов, жизнь нас торопит скорее взрослеть! Ну, кончим пока на этом пожелании, согласен?

— Согласен, — весь загорелся Игорь Семенов.

Укладываясь спать, Чувилев спросил его:

— Ну как, с Пластуновым поговорили?

— Да.

— Гаси огонь, — сказал Чувилев и накрылся одеялом с головой.

Севастополец лежал, вытянувшись на узенькой койке, и не мог заснуть.

Лунный свет широкой полосой вливался в распахнутое окно. Знакомая береза глядела на Игоря Семенова, теперь молчаливая, застывшая, как ветвистое серебряное изваяние, рожденное тишиной и сиянием ночи. Но сердце Игоря бурно стучало, а кровь горячо билась в висках. Ныла грудь, в голове проносились мысли, быстрые, как искры, которые он не мог поймать.

— Не спишь? — шепотом спросил Чувилев.

Тут севастополец рассказал «по порядку», как прошла его беседа с парторгом.

— Тебе не жарко? — спросил Чувилев.

— Жарковато.

— Давай вылезем в окно!

— Давай!

Они бесшумно, как тени, перелезли через низенький подоконник и соскочили на темную полянку под березой.

— Что? Говорил я, что Пластунов тебя примет, — и вот, принял! — торжествовал Чувилев. — Да еще смотри, как он сказал: «Выйдет из тебя крепкий, заводской человек!..» Видишь, как он доверяет тебе!

— Мне всегда все доверяли! — гордо произнес севастополец.

— И ты всегда слово держал? — вопросительно промолвил Чувилев.

Севастополец вдруг обиделся:

— Это ты в каком смысле? Сомневаешься? Если бы ты с Максимом Кузенко мог познакомиться, он бы тебе рассказал, как я слово держу!

— Эка ты! Да разве я…

— И здесь, на заводе, я ничего не завалю, не воображай! Ты меня еще мало знаешь, вот что!

— Стой… С чего ты так расстроился? Я как раз это самое и думал… Уж скажу тебе напрямки: я о тебе так и думал!

Чувилев помолчал и добавил тихим и настойчивым голосом:

— А мы ведь и из-за тебя опозорились…

И Чувилев торопливо рассказал, как с первых минут встречи он начал сочувствовать севастопольцу и как потом все боялся огорчить его замечаниями по работе. Игорь Семенов сидел молча, и только его короткие, тихие вздохи показывали, как сосредоточенно вслушивался он в каждое слово товарища.

— Да! — глубоко вздохнул он. — Теперь уж ты меня… брось жалеть, а лучше надейся на меня!

— Вот и здорово! — обрадовался Чувилев и предложил: — А ну, полезем спать!

— Есть.

Как заговорщики, они бесшумно перелезли в комнату.

Растянувшись на постели, Игорь Семенов хотел было еще что-то сказать, но сон прикрыл его широким и теплым крылом.

Утром Чувилев заметил, что у Игоря на работе было такое выражение лица, будто он, оглядывая свой токарный станок, что-то выпытывал у него, как у живого.

— Ты что? — как ни в чем не бывало, спросил Чувилев.

— Да вот я думаю, в чем тут штука… как бы скорей научиться работать… ну вот, как ты… — с озабоченным лицом ответил Игорь Семенов.

— Обыкновенное дело, — сказал Чувилев почти равнодушным тоном.

Он остановил станок и подошел к товарищу.

— Значит, так… — начал он. — Берешься ты за работу в общем правильно, только вот сил не жалеешь…

— А зачем же их жалеть, если я работаю?

— Эге-ге… Да ведь их надо на весь день распределить и работать так ровно, чтобы и к концу смены не выдыхаться. Ну вот, смотри. Ты, чтобы рычаг повернуть, налегаешь на него, вот этак… у тебя и грудь, и плечи, и локти — все в ходу, все утомляется. А надо браться легче, вот так… Смотри! — И Чувилев свободным движением руки, чуть шевельнув плечом, повернул рычаг. — А как ты деталь снимаешь?.. А ну, сними, сними… Ой, можно же лучше снять! Гляди!

Чувилев опять тем же экономно-мягким движением снял деталь. Он еще кое-что показал своему ученику, и каждое движение бригадира казалось севастопольцу удивительно красивым и разумным.

— Ты учишь, как Максим Кузенко меня стрелять учил, — вспомнил Игорь Семенов.

— Да ну-у?! — вдруг хохотнул Игорь. — Вот новость-то сказал!

— С чего ты развеселился, бригадир? — спросил, подходя, Артем Сбоев.

Его острые глаза сразу заметили что-то хорошее на чувилевском участке. Чувилев передал ему слова севастопольца.

— Это ловко! — одобрил Артем. — Если будешь хорошо работать, товарищ Семенов, ты еще другое поймешь!

— А что еще?

— Что еще?.. — и Артем хитро усмехнулся. — А вот что: ты у себя на передовой в немца стрелял, но и он тебя мог достать, а отсюда ты в немцев будешь каждый день палить, а он тебя уж достать не сможет.

— Действительно! — согласился Семенов и, понизив голос, проговорил, кивая вслед инженеру:

— А Артем, наверно, сильный человек! И знаешь, мне он нравится, честное слово!

— У-у! — восхищенно протянул Чувилев, гордясь своим любимцем. — Артем — это, знаешь, такой человек, такой… — и Чувилев, не найдя слов, с тем же гордым кивком включил опять свой станок.

ГЛАВА ШЕСТАЯ ТОВАРИЩ ТЕРБЕНЕВ ТЕРЯЕТ КЛЮЧ

В конце июля вечером у крыльца общежития затарахтел грузовик. Дедушка Тимофей, весь серый от пыли, торопливо вошел в комнату, держа в руке почтовую посылку, похожую на большой, толстый пакет.

— Эй, ты… севастопольская душа!.. Получай посылку с фронта, на твое имя!

Дрожащими руками севастополец принял посылку и впился в нее глазами и даже зачем-то понюхал грубый серый холст. Потом вынул из-под бечевки помятый конверт и отчаянно крикнул:

— От Иннокентия Петровича!

С какого же фронта он тебе пишет? — засуетился любопытный Сережа.

«Милый Игорь!.. Пишу тебе уже с другого участка фронта. Здоров, работы много, — вполголоса, задыхаясь от волнения, читал письмо Игорь Семенов. — Ездить приходится много, и потому боюсь потерять вот эту папку с фронтовыми зарисовками сорок первого года. Посылаю ее в Лесогорск, под твою охрану. Поглядывай, друг пулеметчик, за моей квартирой (если она не занята), очень прошу тебя — сохрани этот альбом. Уж ты-то знаешь, как он мне дорог, да и тебе тоже. Как ты живешь, как работаешь? Надеюсь — хорошо, как полагается военному человеку. Не знаю, когда увидимся, пиши мне о твоей новой жизни. Крепко обнимаю тебя.

Твой И н н о к е н т и й Р а к и т н ы й».