Роман

Пять лет он не брал в руки ружья, отправляясь в лес, а стрелял лишь возле дома по пустым бутылкам, которые подбрасывал вверх кто-нибудь из деревенских ребятишек.

Но потом охотничья страсть вернулась, и вместе с ней и более трезвое отношение к заповеди.

И снова гремели его победоносные выстрелы, и капельки птичьей крови повисали на стебельках лесных трав.

– Прошу вас, sir, выбрать оружие! – Антон Петрович указал рукой на шесть ружей, стоящих прислонёнными к стене. Сам дядюшка, сидя за столом, вставлял гильзы в гнёзда двух поношенных патронташей.

Роман подошёл к ружьям. Все они были ему знакомы, у каждого ружья была своя незабываемая история. Он взял в руки крайнее. Это был старый одноствольный “Зимсон”, из которого Роману довелось впервые выстрелить. Лёгкое, удобное, с изящной ореховой ложей и курком в виде оленьей головы, это ружьё сделало Романа охотником, его он брал в лес в свои пятнадцать, шестнадцать и семнадцать лет. Следующим стояло тяжёлое французское ружьё деда, простое, без замысловатостей, оно, словно кафедра в католическом храме, являло образец постоянства и надёжности, верою и правдою служа Воспенниковым почти полвека. Рядом с ним прислонился к стене своими гравированными стволами великолепный немецкий штуцер, из которого покойный отец уложил того красавца-секача, клыкастая голова которого пугала гостей в прихожей. Затем стояли две верные, безотказные, словно сторожевые собаки, “тулки”, использовавшиеся в основном на октябрьских утиных перелётах, когда стрельба велась непрерывно и воронёные стволы нагревались так, что порой обжигали руки.

Последним в шеренге ружей стоял “Зауэр” Романа, перешедший ему от покойного отца. Это бескурковое, покрытое серебряной гравировкой ружьё, купленное отцом четверть века назад на Берлинской ярмарке, Роман по праву мог назвать своим и знал его как собственную руку. Он взял его и, по привычке преломив стволы, посмотрел сквозь них на свет. Они сияли чистотой.

– Соскучился, поди? – спросил Антон Петрович, откладывая готовый патронташ на стул.

Не отвечая, Роман закрыл стволы и погладил изогнутую буковую ложу с искусно вделанным костяным подщёчником.

Подойдя к распахнутому окну, он вскинул ружьё, прицелился в верхнюю ветку яблони, покрытую молодыми листьями, и нажал спуск.

Щелчок заставил Антона Петровича поднять голову и продекламировать:

Пора, пора! рога трубят; Псари в охотничьих уборах Чем свет уж на конях сидят, Борзые прыгают на сворах.

Роман спустил другой курок, целясь в чёрное пятно грачиного гнезда, ещё заметного в распустившейся липе.

– Готовсь, Роман свет Алексеич; через пару часов, коли Бог даст, выступим! – проговорил Антон Петрович, отодвигая другой патронташ и принимаясь осматривать сваленные в одну кучу ягдташи. Роман, прижавшись щекой к холодным воронёным стволам, с улыбкой смотрел на дядю.

И пушкинское четверостишие, и эта фраза – всё повторялось каждый раз накануне охоты с постоянством старых террасных стенных часов, внутри которых скрипнула пружина и ожил протяжный, слегка дребезжащий звук, отмерявший половину четвёртого. А к пяти часам просторная Акимова телега подкатила к крыльцу дядюшкиного дома.

По краям телеги, свесив обутые в сапоги ноги, сидели Красновский, Клюгин и Рукавитинов. Аким правил, примостившись спереди.

– Приветствую вас, вассалы славного Артура! Святой Грааль да будет вам наградой! – раскатисто, на всю окрестность продекламировал Антон Петрович, стоя на крыльце и опираясь на ствол французского ружья.

– Ave, Caesar, morituri te salutant! – вялым голосом прочитал Клюгин.

Все засмеялись.

Роман с дядюшкой сошли с крыльца. Они были в тех самых охотничьих уборах: в замшевых куртках, подпоясанных поскрипывающими кожаными патронташами, в шляпах, в высоких сапогах, с ружьями за плечами. Вслед за ними с крыльца сошла Лидия Константиновна, сопровождающая Аксинью, нёсшую большую плетёную корзину с провизией.

Завидя хозяйку дома, сидящие в телеге сошли на землю и откланялись. Антон Петрович и Роман пожали прибывшим руки, положили свои ружья в середину телеги на сено, где уже лежали три ружья, затем, оживлённо переговариваясь, стали занимать места.

– Антоша, только умоляю – недолго, – произнесла своё обычное напутствие Лидия Константиновна, помогая Аксинье получше уложить корзину.

– Радость моя, не кручинься! Иль на щите, иль со щитом! – басил дядюшка, ловя и целуя ей руку. Затем он, тяжело подпрыгнув своим грузным телом, ввалился в телегу.

– Ромушка, Пётр Игнатьич, вы уж не оставляйте его… – начала было тётушка, но Антон Петрович сердито погрозил ей пальцем.

– Не беспокойтесь, тётушка, всё будет хорошо, – успокаивал её Роман, занимая место рядом с Антоном Петровичем.

– Благословите нас лучше на убийство, – обратился к ней сидящий с Красновским Клюгин, – чтоб нам получше нынче убивалось.

– Ах, бросьте… – махнула она рукой, – Акимушка, вези полегче, не гони.

– Довезём в лучшем виде, – оскалил свои белые зубы Аким, разбирая вожжи и влезая на передок.

– Ну, с Богом! – проговорил Антон Петрович и шлёпнул Акима по спине. – Трогай, Самсон!

Аким чмокнул губами, дёрнул вожжи. Широкогрудый жеребец легко взял с места, и телега покатилась. Сняв шляпу, Роман помахал тётушке. Улыбаясь и качая головой, она ответно подняла руку.

Телега проехала сквозь липовую аллею, свернула вправо и, поскрипывая и побрякивая, покатила по дороге, именуемой “дальней”, так как вела она к дальнему лесу, тянущемуся на горизонте голубой полоской. Ехать было не тряско – Аким наложил в телегу вдоволь сена, да и дорога была ровной, непобитой.

– Если не ошибаюсь, едем в Мамину рощу? – поинтересовался Рукавитинов.

– Святая правда, дорогой Николай Иванович! – громогласно отозвался Антон Петрович. – В Мамину, ибо всё другое меркнет по сравненью с ней!

– Вы имеете в виду Выруб и Желудёвую падь?

– Именно.

– В Вырубе тоже хорошая тяга бывает, – проговорил Пётр Игнатьевич.

– Бывает. Но не всегда.

– Там ноне токовали богато, – вставил Аким.

– Так тетерева токовали, а не вальдшнепы, – усмехнулся Клюгин.

– Я слышал вчера, в той стороне вроде стреляли, – заметил Роман. – Интересно кто?

Красновский пожал плечами:

– Понятия не имею. Мужики на вальдшнепов не ходят. Это им не ворон бить. Сноровка нужна.

– Роман Алексеевич, вы стрелять не разучились? – с улыбкой спросил Рукавитинов.

Роман пожал плечами.

– Он никогда не разучится, – сказал Антон Петрович. – У него это в крови.

– Смотрите не сглазьте, – пробормотал Клюгин, покачивая своей массивной головой в такт движению телеги.

Аким стегнул жеребца вожжами, он побежал резвей.

Вокруг распласталось огромное поле.

Позади остался Крутой Яр, справа виднелся зелёный островок соснового бора, слева вдалеке – мелколесье, за которым находилась станция, а впереди выплывала из предвечерней розоватой дымки всё та же полоса леса, край которого именовался Маминой рощей.