Роман

– И что же это за православная доброта?

– Это то, что позволяет им называться русскими.

– Не понимаю… – дёрнул плечом Клюгин.

– Конечно, не понимаете! Да и невозможно это понять, невозможно. В это только поверить можно или сердцем почувствовать, а понять – ни-ни. Я и сам раньше-то, когда в столицах, – эдакий учёный муж, просвещение да наука, а сюда, бывало, приеду – так чувствую себя чуть ли не Юлием Цезарем. А потом, попозже, понял, что ни наука наша, ни культура ближе к Богу нас не делают. И главное, что я вам скажу, – мужики нас гораздо сильнее в вере, хоть и неграмотные и плохо понимают, что там отец Агафон читает. А ещё… – он задумался на мгновение, теребя свой пухлый подбородок, – есть в них что-то такое, что словом выразить трудно. Надежда… или святость какая-то… в общем, то, что наш русский мужик – святой, – я не сомневаюсь.

– Я тоже, – подхватил Антон Петрович, жуя яблоко, – только святость та в нём слишком глубоко запрятана. Я бы даже сказал – завалена, засыпана всяким хламом.

– Вы имеете в виду его необразованность? – спросил Красновский.

– Я имею в виду, дорогие мои, его горбатость. Они все привыкли веками спину гнуть, вот и ходят до сих пор горбатыми. А как только распрямятся – тогда и святость покажется, стало быть, тогда и поговорим. В русском мужике, вы правильно заметили, много хорошего. Но слишком тяжёлые вериги прошлого…

– И грех над этими веригами смеяться, Андрей Викторович! – Красновский повернулся к усмехающемуся Клюгину. – Грех! Дело любого просвещённого русского человека – помочь своему забитому собрату по нации. Просветить, научить, направить. Наши предки из него кровь пили. Стало быть, нам и их вину искупать.

– Браво! – засмеялся Клюгин, лениво хлопая в ладоши. – Точь-в-точь мои слова двадцатипятилетней давности! Правда, я-то шёл несколько дальше. Я мужика призывал свергнуть власти предержащие и установить с нашей помощью подлинную демократию. За что и поплатился.

– Ну, батенька, зачем же кровь-то проливать? – иронично и в то же время строго заметил Антон Петрович. – Нет бунта русского глупей и гаже. Точнее не сказать.

– Отчего же, – быстро вставил Клюгин. – “Умрёшь не даром – дело прочно, когда под ним струится кровь”. Автор почти тот же.

– Поэт имел в виду жертвенную, духовную кровь. И не зарубленных дворян, а добровольно идущих на эшафот, за просвещение, за, наконец, свободу! – с жаром ответил Красновский.

Клюгин отрицательно мотал головой:

– Ну-ну. Значит, на Сенатской площади господа дворяне в себя стреляли, а не по государевым генералам?

– На Сенатской площади, любезный Андрей Викторович, случилась самая ужасная нелепость России! – горячась, говорил Красновский. – Ей пытались привить чужеродную ветвь и сделали это чудовищным способом! Но идеи Бабёфа и методы Робеспьера тогда Россия не приняла. Русский человек не француз, у него хватило ума отказаться от кровавой диктатуры якобинских трибуналов. Вот в этом-то и есть российская мудрость, о которой я говорил. Россия сама свой путь выбирала. Пусть собственный. И верно выбирает. Верно.

Красновский смолк.

То ли от близости костра, то ли от волнений на его лбу выступила испарина.

– Россия сама, как вы сказали, ничего никогда не выбирала, – резко произнёс Клюгин, – ей нечем выбирать-то, у ней головы своей сроду не было. Вспомните, вы же историк. Как только из землянок выползли наши незабвенные предки, так сразу к варягам челом бить – дайте правителя, сами собой править не в силах. И вот, s’il vous plait, Рюрик, Трувор, Синеус…

– Россия не с Рюрика началась.

– А с кого же?

– С крещения. Рюрик, древляне, вятичи, дреговичи, Перун – всё это первозданный хаос, строительный материал. Как только принял народ крещение, поднялся с четверенек на обе ноги, так и государство появилось, и зажили не хуже французов…

– Да полноте, какое там – не хуже французов! Лаптем щи хлебали, на Константинополь молились, перед татарами спину гнули. Что у России было своё? Лапти, балалайка! И воз невежества впридачу. А всё остальное у чужих заимствовали: и веру с иконами византийскими, и грамоту греческую, архитектуру с миру по нитке, я уж не говорю о государях. Кто из них русским был? Разве что Гришка Отрепьев… Так что не поминайте французов…

– Французы, батенька, и остались французами только потому, что до них татары не дошли, потому как в России увязли. Всей нынешней Европе России надо в ноги поклониться, что она себя кочевникам в жертву принесла. До Польши докатились, а дальше сил не было идти. А коли б были, посмотрели бы мы теперь на французов да на немцев. Бог их сберёг через Россию. Мы в тринадцатом веке кровью на пепелищах обливались, а они на турнирах тешились да всё ко Гробу Господню походы снаряжали…

– А Столетняя война?

– Ну, сравнили! Сто лет с англичанами фландрийских баб делили, потом свою же Жанну д’Арк сожгли, Карла VII короновали, освободили Париж и расстались друзьями, братьями во Христе! O la la! Nous sommes de braves homines!

Клюгин вместо ответа рассмеялся, махнул рукой:

– Да ну вас. Скучно. За Россию лапотную горой стоите, у мужика мудрости решили подзанять…

– И вам советую! – горячился Красновский.

– Ну, насчёт мудрости – не знаю, – Антон Петрович кинул огрызок яблока в костёр, – а вот добродушия и простоты я бы у наших крутояровских мужиков подзанял. Все мы с вами столицами несколько подпорчены. Слава, признание, достаток – всё это для истинно русской души как червоточина для яблока. По-моему, надо быть проще с мужиками… Я неправ, Николай Иванович?

Рукавитинов, всё это время лишь молча наблюдавший за развернувшейся дискуссией, заговорил неторопливым мягким голосом:

– Да почему же неправы? Правы. Только мне кажется, опрощение чревато крайностями не менее отвратительными, чем спесь и чванство. Я видел однажды такого опростившегося аристократа, и, признаться, зрелище было не из приятных… Вообще, мне кажется, нам, русским, надо поменьше впадать во всякого рода крайности. Это касается и собственно жизни, и взглядов на жизнь. У русского если не чёрное, то непременно белое, а не серое… Я послушал ваш спор. Если, конечно, его можно назвать спором… – Николай Иванович слегка наклонился вперёд, сложил руки вместе и, потирая их, продолжал: – Я не смею давать какие-либо советы, но мне хочется спросить вас, почему мы так много говорим о России, о русской душе, о русском мужике?

Красновский пожал плечами:

– Как почему? Да потому, что мы живём здесь.

– Этого мало, – с мягкой решительностью перебил его Рукавитинов. – Немец живёт в Германии, однако он, как правило, занят делом, а не разговорами. Ему всё ясно, он знает, что делать.

– Вы хотите сказать, что мы не знаем? – спросил Красновский.

– Именно! Иначе бы мы не спорили. У нас ни одной вечеринки, ни одного застолья не проходит без споров о России. О её прошлом, настоящем, но больше о будущем. Спорят все, и спорят уже довольно долго. Спорят потому, что проблема будущей России действительно существует. Она не решена.