Роман

– Может, сегодня?

– Кто его знает… М-да… – почесал щёку Антон Петрович. – Ну да ладно. Всё к лучшему, Роман Алексеевич! Садись! Поедем на Миронов! Там, брат, сейчас если не Бородинское сражение, то уж в крайнем случае – Куликовская битва! Нно!

Роман вспрыгнул на телегу, лошадь потрусила краем луга.

Они немного проехали по лесу и въехали на огромный Миронов луг, принадлежащий Красновским, – красивейшее место во всей Маминой роще. Впечатляющая картина открылась им: человек пятьдесят мужиков шли ровным строем, равномерно взмахивая косами. Поодаль, с края леса стояли шесть подвод, вокруг которых бегали ребятишки и суетились несколько женщин. Всё здесь дышало настроением большой и спорой работы.

– А мы, олухи, хотели ехать к какой-то Гуд и лихе! Вот где настоящее раздолье! – Дядя хлестнул лошадь, и по скошенным рядам она подъехала к другим телегам.

Ребятишки и бабы окружили прибывших.

– Желаю здравствовать вам, труженики поля! Бог в помощь! – произнёс на весь луг Антон Петрович, встав на телеге во весь рост.

Бабы, наклоняя повязанные платками головы, зачастили своё “здравствуйте”, косцы, не отрываясь от дела, громко приветствовали Воспенниковых и улыбались.

В Крутом Яре Антона Петровича знали все, к его шуткам и чудачествам давно привыкли. Романа узнавали не сразу, но, узнавши, одобрительно качали головами: бабы стали звонко, наперебой звать его “Роман Лексеичем”, говорить, охать и смеяться:

– Ох, Роман Лексевич, чтой-то вы, как мужик, в лаптях обулися!

– А я вас сразу и не признала.

– Неуж косить с нами? Ой-ёй!

– Антон Петрович сподобил, стало быть.

– А ён кажный год косит, во как!

– Косит как мужик.

– Это ж надо так, Царица Небесная, руки бить зря…

– Вы же поуморитесь, Господи…

– Роман Лексевич, водицы испить не желаете?

Доставая из-под сена косы, Роман с улыбкой покачал головой.

Какая-то баба принялась помогать ему снимать холстины с лезвий, другая – молодая, черноглазая – стала ловко распрягать лошадь.

– Привяжи покрепче и дай травы, – властно посоветовал ей Антон Петрович, а сам, подхватив косу на плечо, двинулся к косарям.

Роман, сунув в карман штанов точило, последовал за ним.

“Неужели я снова на покосе?” – с тихой радостью подумал он, проходя ряды свежесрезанной травы. Косящие мужики с любопытством поглядывали на него.

– Давно косите, братцы? – спросил их Антон Петрович, подходя.

– Недавно… Не шибко давно… – последовали ответы вразнобой.

Мужики остановились, но не сошли со своих мест. Кое-кто достал точило и стал с быстрым лязгом водить им по косе.

– Как косится? Роса хороша? – спрашивал их Антон Петрович.

– Ничаво… Хорошая… – отвечали мужики.

– Что ж, Пётр Игнатьевич был с утра?

– Ён в обед обещалися… – почесал в лохматой голове ближайший к дяде мужик.

– Ну ладно, косите с Богом, а мы за вами…

Мужики принялись косить.

Антон Петрович прошёл к краю луга, туда, где начинались ряды, заступил в густую, не скошенную ещё траву, достал точило и, наклонившись, стал долго, обстоятельно точить косу. Роман встал чуть поодаль и последовал примеру дяди.

– Господи, благослови, – перекрестился Антон Петрович, взмахнул косой, срезал первое полукольцо, затем второе, потом третье и пошёл тем неспешным шагом косаря, которым шли на тридцать шагов впереди его крутояровские мужики.

Наточив свою косу, Роман убрал в карман точило и хотел было начать, как почувствовал, что на него смотрят. Он оглянулся. В лесу, сзади него стояли бабы и ребятишки. Все они смотрели на Романа во все глаза.

“Чёрт бы вас побрал, – весело подумал Роман, – эдак я и косить не смогу”.

И действительно, взмахнув косой, срезал траву слишком высоко, затем – наоборот – прижал непослушную косу совсем низко, зацепив землю.

“Господи, помоги, – взмолился про себя Роман, чувствуя, как краснеют его щёки. – Я же умел, Господи, не дай осрамиться перед ними”.

Но предательская коса не слушалась, вырывалась из рук, резала не там, где надо.

– Господи, Господи, – шептал Роман. Ему казалось, что стоящие сзади бабы уже подсмеиваются над ним, подталкивая друг дружку крепкими плечами.

В это время Антон Петрович оглянулся и, подмигнув Роману, произнёс:

– Коси, коса, пока роса!

И удивительно, после этой строки известной крестьянской поговорки Роман весь как-то сразу успокоился, ему стало почему-то весело, он оглянулся на баб, подмигнул им и, покрепче взявши косу, пошел пластать траву ровно и складно.

“Господи, как хорошо! – думал Роман, с каждым движением обретая свободу и уверенность. – Как это просто: коси, коса, пока роса… Коси, коса, пока роса… Как просто и хорошо”.

Он резал траву, влажную от росы, с каждым взмахом чувствуя радость и знакомый подъём чувств и сил, который переживает каждый молодой человек, взявшийся за серьёзное мужское дело и по-настоящему ощутивший себя в этом деле. Хорошо отбитая, острая как бритва коса повиновалась ему; мокрое лезвие, двигаясь полукругом, резало траву с неповторимым, возбуждающим звуком; трава ложилась налево, громоздясь сочными охапками. Эти охапки, как иногда мерещилось Роману, появлялись из ничего на месте исчезнувших травинок – так срезанная, сбитая трава была непохожа на растущую.

– Коси, коса, пока роса, роса долой, и мы домой, – шептал Роман, сочетая ритм поговорки со своими движениями.

Мужики тем временем прошли свои ряды и стали громко точить косы. Эта неповторимая какофония заставила Романа остановиться. Оперевшись на косу, он наслаждался происходящим.

Мужики точили косы, Антон Петрович размашисто косил, бормоча что-то вроде “Ой вы, гости-господа”, ребятишки, бегая то тут, то там, ловили кузнечиков, бабы звонко судачили.

“Какая всё-таки благодать разлита в природе, – думал Роман. – Человек прикасается к лесу или к лугу, активно вмешиваясь в их жизнь, но не становится частью их, ибо природа навсегда отделена от него. Зато на человека сходит её благодать, делая его чище, проще и добрее. Кто добрее и чище – крестьянин, живущий среди природы и возделывающий её, или городской рабочий механического завода, ежедневно имеющий дело с мёртвым металлом? Кто безыскуснее, беззлобнее? Кто менее развращён и более богопослушен? Кто более искренен, человеколюбив? Конечно, вот эти бородатые, невзрачные на вид мужики. Не совсем прав Красновский – добру надо учиться не у мужиков, а у природы, но пример надо брать с мужиков. А природа… природа существует объективно, она онтологична. И глупо соединять её с человеком, делая продуктом наших ощущений, что старался доказать Беркли. Мы слишком ничтожны, чтобы своими ощущениями создать этот мир, а называть его миражом – грех ещё больший. Природа создана из ничего, она существует помимо нас, как платоновский эйдос, как кантовская вещь в себе, и в этом главное чудо, главное доказательство Божественного промысла…”

– Догоняй, Рома! – вывел его из размышления закончивший свой ряд Антон Петрович. Мужики подождали дядюшку, и теперь он начинал новый ряд в шеренге с ними.

Роман взмахнул косой и снова погрузился в косьбу. Как ни старался, он не смог догнать косцов – они опережали его почти на пол-луга. Но через час-другой, когда Роман стал уставать, они догнали его, а попросту – сравнялись с ним, перегнав на ширину луга.

Это придало Роману новые силы – он встал с ними в ряд и ходил, радуясь и обливаясь потом, до тех пор, пока не загремела бубенчиками в дальнем конце луга рессорная бричка Красновского и старший в артели Фаддей Кузьмич Гирин, отерев жилистой ладонью пот со лба, не сказал наконец долгожданное: