Роман

– Адам Ильич… – промолвил Роман, но Куницын поднял руку.

– Молчите. Молчите. Я всё знаю, мне всё видно. Я прожил пятьдесят восемь лет, я командовал полком, дважды ранен. Я видел смерть людей, я много чего видел. У меня была жена. Она умерла. У нас не было детей. Танечку я спас из огня, я удочерил её, я воспитал её, вырастил, дал образование, она чудно, чудно поёт, поверьте… Да, да, мы уехали из этого гадкого города, где все живы только сплетнями, где ложь, рабство и мерзость. Мы уехали оттуда…

Он прервал свою резкую, сумбурную речь и таким же резким, нетерпеливым, но и в то же время по-стариковски неточным движением оттянул свой чёрный шёлковый галстук.

– Мы уехали оттуда, – продолжил Куницын, глядя вниз и потирая пальцами морщинистую шею. – Я ненавижу этот город. Там нет ни одной живой души, ни одного честного бескорыстного человека. Всюду ложь и обман. И вот теперь вы пришли сюда, вы на нашем пути. И хоть я вижу, что вы честный человек, и вы говорите, что любите Танечку…

Он смолк, поднял на Романа свои сумрачные глаза и произнёс:

– Я не отдам её вам.

Роман похолодел.

Минуту они молча смотрели в глаза друг другу.

Не отводя глаз, Роман произнёс с твёрдостью в голосе:

– Я люблю Татьяну Александровну

Куницын застонал и склонил голову, словно от невыносимой боли.

– Прошу вас, уходите, – с трудом вымолвил он.

Роман встал и неверными шагами двинулся к двери. Всё происходящее казалось ему сном, хоть он и чувствовал необычайный душевный подъём.

– Нет, постойте! – глухо выкрикнул Куницын, тяжело и резко приподымаясь со стула.

Роман остановился у самой двери.

– Стойте! Погодите! – Куницын сделал по направлению к Роману несколько шагов и остановился. – Я знаю, бессмысленно просить вас, бессмысленно умолять, чтоб вы оставили её. Я вижу всё. Я вижу, вы теперь не отступите, теперь нас двое, и так будет, пока один не останется. Стойте! Вы сказали, любите её. Я тоже люблю её. Люблю как единственное дитя, единственного ангела. Вы будете отнимать её медленно, но я не желаю мук, я хочу справедливости! Слышите? Я хочу справедливости!

Он подошёл к Роману и, глядя в упор, спросил:

– Вы любите Таню?

– Люблю, – твёрдо ответил Роман,

– Я не отдам вам её! Я не отдам её! – гневно произнёс Куницын.

– Она будет со мной! – неожиданно проговорил Роман, сильно волнуясь.

Куницын отвёл взгляд и вдруг быстро спросил:

– Вы готовы умереть за Таню?

– Готов! – искренне ответил Роман.

– И я готов! – в тон ему ответил Куницын. – И вот что я решил…

Повернувшись, он подошёл к комоду, выдвинул верхний ящик и достал револьвер.

– Стреляться с вами я не буду, – твёрдо сказал Роман.

– А мы не будем стреляться! Мы будем судьбу пытать!

Куницын подошёл к двери и, повернув торчащий из замочной скважины ключ, запер её.

– Мы будем пытать судьбу! – С револьвером в руке он подошёл к столу и резким движением наклонил его.

Тарелки, графины, приборы – всё с грохотом полетело на пол.

Сбросив со стола и скатерть, Куницын указал Роману на стул:

– Садитесь!

Роман подошёл и сел.

Куницын опустился напротив, быстро переломил револьвер и стал вынимать из него патроны.

– Вот… Это будет вернее.

Бросив пять патронов на пол и оставив в барабане один, он захлопнул револьвер и положил на стол:

– Это наша судьба. У нас, у военных, это называется русской рулеткой. Ни мне, ни вам не будет жизни без Тани, я это знаю. Коли вы человек сердечный и честный, вы не откажетесь испытать наши судьбы. Вы готовы?

– Я готов на всё, – оказал Роман. Он был бледен. За дверью послышались взволнованные голоса, в неё осторожно постучали.

Куницын достал пятак:

– Орёл – вы, решка – я.

Он бросил пятак на стол.

Решка была сверху.

Сумрачное лицо Куницына слегка побледнело, он нахмурился, но решительно взял револьвер, не глядя три раза крутанул барабан и быстро прижал дуло к виску. В это время за окном мелькнула тень и послышался вскрик Татьяны.

Куницын спустил курок.

Раздался громкий щелчок.

В дверь застучали сильнее, послышались взволнованные женские голоса.

Куницын отвёл руку с револьвером от виска.

Бледный лоб его мгновенно покрылся испариной.

– Ваш черёд, – еле слышно произнёс он.

Роман взял револьвер.

– Отец! Отец! – послышались крики Татьяны. – Остановись, прошу тебя!

Роман вздрогнул от голоса любимой, но, видя перед собой бледное, дышащее решимостью лицо Куницына, его как-то вдруг посветлевшие глаза и подрагивающие усы, три раза прокрутил барабан и прижал тупое дуло к виску.

К крикам и голосам женщин за дверью присоединился глухой бас конюха.

Роман потянул спусковой крючок.

– Нет! – хрипло вскрикнул Куницын, подаваясь к Роману через стол, но Роман потянул сильнее. Щелчок, раздавшийся возле уха, показался Роману выстрелом.

Замерев, он держал револьвер у виска. Куницын закрыл лицо руками и, сгорбившись, затрясся в беззвучном рыдании. Роман опустил револьвер.

В этот миг дверь треснула и распахнулась от сильнейшего удара.

В комнату тяжело ввалился конюх Гаврила – огромный, грузный мужик. Из-за его спины выбежала Татьяна. Мгновение она с ужасом смотрела на сидящих, потом бросилась перед отцом на колени и, обняв его, зарыдала.

Роман положил револьвер на стол и встал. Куницын и Татьяна плакали, обнявшись. На мгновение Татьяна обернула к Роману своё заплаканное, полное искреннего страдания лицо и прошептала:

– Уйдите!

Роман повернулся и вышел.

VI

По своему характеру и душевному складу Роман принадлежал к тем чувствительным, смелым и порывистым натурам, которые без страха и упрёка, со свойственными им искренностью и прямотой готовы отстаивать свои порывы и убеждения, рискуя при этом многим, порой даже – слишком многим, и осознавая, чем они рисковали, гораздо позднее.