Ромул

— Отцы, — начал он снова. — Перед простым народом мы должны быть едины. Я считаю, надо вернуть похищенное имущество. Но если мне вас не переубедить, давайте хотя бы сойдёмся на чём можем. Я хочу мира с Лавинием, но как правитель города ничего не знаю о набеге, и поэтому не могу наказать налётчиков. Согласны вы, чтобы я передал это послам? Учтите, нам скорее всего придётся выслушать очень резкий ответ, но по крайней мере мы сохраним мир с родичами.

Такое решение не устраивало ни латинян, ни сабинян; но все видели, что большего согласия не достичь, и ни один сенатор не стал возражать. Собрание же, наоборот, было довольно: у сабинян, которые обогатились от набега, не отнимут добычу, но войны не будет — это всем пришлось по душе. Когда царь Ромул объявил решение Сената, никто не попросил слова, и оно прошло единогласно.

Наутро Народное собрание созвали снова. Постоянные сходки отрывали земледельцев от работы, но никто не пожалел времени — не такая уж частая вещь посольство. На сей раз горожане пришли без оружия, в длинных плащах по-римски через плечо, и чинно расселись слушать, как царь Ромул передаст ответ Лавинию и что скажут послы.

Послы отвечали коротко и оскорбительно. Главный посол начал сразу, глаза его горели гневом.

— Мы не станем воевать из-за каких-то коров. Я думаю, жалкие лодыри, которые здесь живут, часто голодают, раз не хотят и не умеют возделывать землю. Мы бы дали вам милостыню, если бы вы объяснили, что в Риме нечего есть. Оставьте скот себе и будьте благодарны за нашу доброту. Впредь мы станем охранять стада от мелких воришек, но если попросите, для вас найдётся пяток старых недойных коров. Дальше, вы просите о мире, наверно, испугались наших воинов. Мы даруем вам мир, потому что войны вы недостойны. Снисхождение наше столь велико, что Лавиний даже согласен принять ваше посольство на празднике. Только пусть царь Ромул проследит, чтобы его сопровождали только честные люди, если, конечно, в вашем городе такие найдутся. Я всё сказал.

Послы молча покинули собрание.

Публий взбирался к себе на холм, кипя от ярости. Он оставил родную деревню, переселился в это тесное, шумное, несносное скопище хижин, потому что так хотел глава рода, и вот награда. Перед толпой чужаков его оскорбляет надутый горожанин, латинянин. На минуту Публию даже пришло в голову, не бросить ли род и не поселиться ли в одиночку на каком-нибудь холме среди леса. Но отказаться от защиты родичей — значит, обречь себя на жизнь, полную неуверенности и страха, семья будет в постоянной опасности. Надо было раньше думать, что посеял, то теперь и пожинаешь.

Из хижины доносился оживлённый говор. Публий нахмурился, он вспомнил, что у Клавдии день рождения и она пригласила к ужину этого латинянина с соседнего поля. Ему совсем не хотелось принимать гостей, но отменить приглашение было уже поздно. В конце концов, это не самое плохое общество. Сабина — приличная молодая матрона, хотя и держится так, будто стыдится отцовского рода, а Марк Эмилий — человек дружелюбный и для латинянина даже вполне воспитанный. Входя, Публий изобразил приветливость.

— Ну, поздравляю с заключением мира! — Клавдия встретила мужа усмешкой. — Говорят, вам пришлось проглотить пару грубых слов. Зато теперь можно спокойно растить ячмень, не отвлекаясь на караулы и дежурства. Я знала, конечно, что в городе всё будет иначе, но не думала дожить до такого дня, когда наши мужчины станут сносить оскорбления от латинян. Или это ещё один новый обычай?

— Это верно, — сквозь зубы процедил Публий, — но не могла бы ты поговорить о чём-нибудь другом? Как ты сама заметила, здесь всё иначе, не по-сабински. Например, не принято бить жену, если она дерзит. У городской жизни есть недостатки, но за хорошее надо платить.

— И всё-таки мир — это в самом деле неплохо, — со смущённой улыбкой заметил Марк. Его пугал воинственный настрой сабинян, да вдобавок присутствие важного сенатора. — Сначала мы собирались жить разбоем; двенадцать лет назад это было, хоть и кажется, что вчера. А теперь я привык работать в поле, держу свою землю в порядке. Мне бы совсем не хотелось всё лето смотреть, как она зарастает бурьяном, пока я в шлеме торчу на сторожевой башне.

— Тогда не о чём жалеть, — воскликнул Публий. — Латинянам нужен мир, они его получили. Подумаешь, нескольким честным сабинянам пришлось выслушать оскорбления, каких бы никто не посмел произнести у нас в горах! Цари велели терпеть, а с царями не поспоришь. Только одного я не могу понять, почему все так боятся воевать с Лавинием? Я слышал, его называли священным городом, но это же чепуха. Не могут в городе жить одни жрецы, кто там тогда будет работать? По крайней мере, послы были обычными воинами, как ты да я.

— Лавиний не священный город, — ответил Марк. — Иначе это бы и вправду было очень странное место. Там есть почитаемый алтарь, но, строго говоря, он не имеет к городу никакого отношения: он гораздо древнее, Лавиний просто основали на той же горе. Но всё равно, если осаждать город, алтарь легко повредить, вот почему латиняне так обрадовались миру.

— Значит, алтарь священен для всех латинян? — спросил Публий из вежливости. Обряды были для него делом семейным, и он считал, что пусть хоть весь свет поклоняется какому-нибудь камню, он останется верен предкам рода Тациев. — А я думал, вы перевезли своих богов в Рим, как и мы. Зачем Ромулу сокровищница, если его боги живут в Лавинии?

— Мы перевезли только собственных богов, а не всех на свете. В Лавинии, то есть в скале над городом, есть расщелина, где бог отвечает на вопросы. Раз в двенадцать лет правители всех латинских городов собираются туда слушать знамения. Это большой праздник. После жертвоприношения они улаживают споры, устраивают браки дочерей. Кто не был на этой встрече, тот не настоящий латинский царь.

— И чтобы царя Ромула уважали, он должен туда попасть; теперь понятно, почему он так старался выпросить прощение у хранителей алтаря. А в прошлый раз он там был? Ты говоришь, цари встречаются каждые двенадцать лет.

— Прошлый праздник был одиннадцать лет назад, через год после основания Рима. Тогда город был ещё слишком бедным и незначительным. Ромул побоялся, что другие правители не захотят его признать, и не поехал. Поэтому на будущий год ему непременно надо попасть в Лавиний, если он хочет доказать, что не хуже прочих.

Первый раз подала голос Сабина. Она сидела у очага, помешивая какую-то изысканную похлёбку, счастливая снова оказаться среди ценителей хорошей сабинской кухни.

— Царь Ромул избежал бы многих нареканий, если бы объяснил всё это начистоту, когда пришли послы. Если его честь в руках жителей Лавиния, с ними, конечно, придётся ладить. Ему и его людям повезло, что оскорбляли только нас, сабинян.

— Не сабинян и не латинян, здесь таких нет. Все мы римляне, и оскорблён наш город. Но цари посоветовали соблюдать мир, а собрание их поддержало, поэтому рассуждать больше не о чем, надо подчиняться царям и собранию, — высказал Марк точку зрения всех правильно мыслящих граждан.

— Да, рассуждать не о чем, — согласился Публий. Любой из Тациев должен был бы отомстить, но если царь запрещает, нет ничего постыдного в том, чтобы последовать его совету. А на тот латинский праздник, должно быть, стоит посмотреть. Я бы сам не прочь туда отправиться.

Между тем поспел ужин. После еды, пока женщины убирали посуду, мужчины, потягивая вино, завели неторопливую беседу. Марк, несмотря на низкое происхождение, был всё-таки на редкость приятным человеком. Трое сабинян с удовольствием слушали его болтовню, то и дело ловя в ней полезные советы о правилах городской жизни. Они приятно провели время, пока не стемнело...

Наутро Публий поднялся рано, чтобы наверстать упущенное за вчерашний день. Но когда он выходил из дому, вновь зазвучали трубы на Палатине, и откликнулись на Квиринале. Сначала трубили тревогу, но не успела Клавдия затянуть завязки на его поножах, тревога сменилась срочным призывом в собрание. Публий оставил оружие и поспешил в долину.