Ронин

— Дядя, ты конечно извиняй, но мне нужны ботинки, — сказал я выходя из-за дерева с палкой наперевес.

Грибник опустил баулы на землю и не спеша вытер красное исцарапанное лицо носовым платком в клеточку.

— А то! — произнес он утираясь.

— Извини, говорю мужик, но мне нужны ботинки! — напустил я на себя грозный вид.

— А то! Они всем нужны, — согласился мужик, кивнув испитым лицом, — А ты кто? Чего в пижаме по лесу бегаешь? Поди муж вернулся не вовремя? А?

Мужик хохотнул и улыбнулся отчего лицо сразу прорезали борозды морщин. Лет пятьдесят, определил я навскидку, этому лицу с седой недельной щетиной.

— Нет. Я псих беглый!

— Не похож! — отрицательно закачал головой грибник.

Тоже мне Станиславский! Верю, не верю мне тут устроил! Но что делать? Зла у меня на него не было? Не мог я вот так запросто ни в чем не повинного человека ограбить, убить. Не мог. Я скорее замерз бы, но убивать невинного человека, пусть даже безымянного алкоголика, выше моих сил. Это я понял сразу. Поэтому и вид не мог сделать внушительный и пригрозить как следует. Вот если б он сам напал и угрожать начал.

— Зябко? — поинтересовался грибник, осматривая моё больничное облачение.

— А то! — в тон ему ответил я, меня и в самом деле уже пробирало до костей.

— Пойдем, тут недалеко. Сумки донести поможешь, а я тебя приодену.

Мне сразу полегчало, что проблема разрешилась сама собой. Подхватив обе сумки я пошел за дядей Мишей, как представился грибник, к деревне. Деревня была рядом.

Метров через двести из-за деревьев прямо перед нами донеслись звуки проходящего поезда.

— Дядя Миша, а как деревня то называется?

— Сам ты деревня, — непонятно на что оскорбился грибник, — У нас не деревня а Станция! Поднял он к небу указательный к небу. И небу стало страшно. Палец был грязный с обломанным ногтем.

— А станция то какая?

— Железнодорожная, — удивился он, — Ты хлопец и впрямь без памяти? Сортировочная станция у нас. Сороковая.

При слове Сороковая коленки у меня не то, что стали ватные, но как бы завихляли. Было такое ощущение, что они теперь как у кузнечика, могут и в другую сторону согнуться.

С замиранием сердца я все же осмелился и спросил:

— Дядя Миша а ты случайно не знаешь Лазареву Екатерину Дмитриевну?

— Тю! Бабу катю что ли? как не знать, знаю. А так ты кем ей доводишься?

Доводился я ей праправнуком, но говорить это дяде Мише было нельзя. Все совпадало!

Я попал в этот мир задолго до своего рождения и значит бояться и опасаться пока во всяком случае нечего.

— Да друга моего бабушка.

— Это Димки что ли?

— Ну.

— Так он давно уехал, в Сибири где-то живет.

— Да знаю. Только я вот. С поезда меня выкинули спящего, — начал на ходу выдумывать я.

— Что делается то! — Возмутился дядя Миша обернувшись на меня, — Так тебе в милицию надо!

— Надо, — согласно кивнул я, сознавая, что с органами мне связываться никак нельзя.

Они мою сказку быстренько проверят на вшивость и выяснится, что никто из проходящего поезда не выпадал. Да и вообще я не существую.

— Но мне бы одеться сначала.

— Так баба катя тебя и приоденет! От Димки может какие вещи завалялись, да от младшего её что найдется.

Дядя Миша смерил меня взглядом видимо прикидывая чьи вещи подойдут. Мне стало неудобно. Хороший человек, а я на него с палкой, хорошо хоть аигути не достал. Совсем не хорошо бы получилось.

* * *

Подошли мы к домам с той стороны, что выходят на лес. Протащили ноги через горы золы и мусора. Помойная была сторона, а не лицевая выходящая на центральную дорогу.

— Баба катя! — позвал грибник открывая калитку.

На другом конце двора у другой калитки стояла пожилая женщина и смотрела на пыльную дорогу, по которой изредка проезжали автомобили. Женщина словно закаменела телом. Она пристально смотрела на дорогу и мыслями была далеко отсюда, поэтому окрика не слышала.

— Дмитриевна! Принимай постояльца!

Встрепенувшись от повторного крика она обернулась и в замешательстве посмотрела на нас. Не нас она ожидала увидеть. Сбиваясь и нервничая я все же рассказал свою легенду. При упоминании о Димке она оживилась и повела меня в дом. О дяде Мише сразу забыли. И он пропал, потопав со своими баулами дальше. Баба катя засыпала меня вопросами о Диме. Сведения о жизни Дмитрия у меня были мифические и отрывочные, о его жизни моей матери было известно мало. И я говорил, что знал с её слов, а порой импровизировал. Но с каждой минутой врать мне становилось все более невыносимо. Но слава богу расспросы утихли. Открыв фанерный шифоньер катерина Дмитриевна вытащила китель с черными погонами. На погонах желтели две буквы «ТФ».

— Это вот Сашин остался как он с армии пришел, примерь?

Китель был мне мал с первого взгляда, но другой одежды мужского покроя в шифоньере не наблюдалось.

— А что это «ТФ»? — спросил я просовывая руки в короткие рукава.

— Тихоокеанский Флот. Хоть Саша море увидел..

— Баба катя а это правда, что вы из Севастополя? — спросил я, вставляя ногу в штанину брюк, вспомнив семейное предание.

— Димка рассказывал? — улыбнулась бабушка.

— Да.

— Пойдем, покажу. Ой, нет прости ты меня старую, ты ж голодный наверное?

Пойдем на кухню, я пирожков нажарю. Тесто ещё с утра завела. Ты только сынок погоны оборви, а то патруль документы затребуют. Подожди сейчас лезвие дам, да и нитки убрать надо.

Баба катя захлопотала вокруг меня, как вокруг новогодней елки. Пагоны были спороты, нитки вытащены. Я ел обжигаясь очень горячие и вкусные пирожки с ливера. Что такое ливер я не знал, но пирожки были безумно вкусные.

— Баба катя а как вы здесь оказались, если из Севастополя? — продолжил я интересующую меня тему.

— После войны. Документов не было на дом, да и вообще не было. И из соседей никого не осталось подтвердить, что жила я там. А Севастополь город закрытый, пограничный.

— А ваши родственники?

— Родители и сестра погибли при первой же бомбежке. Во двор бомба упала. Брат Павел в 45ом под Берлином погиб.

Да, все было так, как рассказывала мне мама. Муж бабы кати моряк, участвовал в обороне Севастополя. Попал в плен, был в концлагере, бежал, партизанил, присоединился с отрядом к войскам и погиб при взятии Праги. Его отца в 41 г. расстреляло гестапо. Младшему брату прапрадеда повезло больше. Комсомолец, подпольщик, попал в Бухенвальд и дожил до светлого дня, когда наши войска освободили всех узников. Но после войны прожил недолго, здоровья уже не было.