Росстань

«Промазал», — падает духом Степанка. Он вдруг вспоминает, что на весь день у них краюха хлеба да дикий чеснок.

Но Дулэй, словно нехотя, нагибается — в руках у него рыжеватая тушка. И на этот раз не промахнулся охотник. Будет сегодня вкусный арамок — жирные у тарбагана внутренности. Степанка свалился с лошади, удало принялся собирать аргал для костра, рвать чеснок.

Обед увлек друзей, и они не заметили, как к ним подъехала телега.

— Здравствуйте, — окликнул их девичий голос. Степанка вздрогнул, резко повернулся.

— Симка! Вот испужала! Как подкралась.

— Ничего, — Симка подошла к костру, — от испуга я умею лечить. Лаженой водой умою на пороге избы и как рукой снимет.

Степанка Симку хорошо знает: с ней Федя, братан, хороводится.

Дулэй подвинулся, показал рукой рядом с собой.

— Садись, девка.

— Да некогда мне. Аргал поехала собирать. Пойдем-ка, Степа, к телеге, посекретничать надо.

— О чем это? — солидно спросил Степанка, когда они отошли от огнища.

— Хорошенький ты мой, ну-ка расскажи о Феде. Как ты с ним встречался?

И как это девка узнала? Проболтался кто-то?

— Ничего я не видел.

— Да ты не обманывай. Я от верных людей знаю. Худой он, Федя-то?

— Отвернись, — шикнул Степанка на девку. — Дулэй по губам читает.

— Разговаривал с ним? Говорит-то хоть он о чем?

Привязчивая эта Симка.

— Да рассказывай! — Симка даже ногой топает. — Каждое слово из тебя клещами тянуть нужно.

— Ладно, — сдался Степанка. — У Феди морда, что колесо.

Симка долго не отставала, мотала душу.

— Куда это, уш-уш, она поехала? — спросил Дулэй, когда Симка была уже далеко.

— Аргал собирать.

— А пошто, уш-уш, обнимала тебя? — пастух вытирает жирные после еды руки о грязный кушак.

— Нанимала аргал собирать.

Дулэй согласно кивает головой, тихо улыбается в редкие усы.

Вечером, когда солнце стало желтеть и клониться к горизонту и пора было уже гнать стадо домой, Семен подъехал к подпаску.

— Штепа, уш-уш, где у вас парень-то, Федя?

— Не знаю, — смутился Степанка. Второй раз на дню приходилось врать другу. — Не знаю! — прокричал он в самое ухо Дулэя.

Пастух погладил Степанкино плечо темной заскорузлой рукой, засмеялся беззвучно.

— Уш-уш, молодец.

Степанка скосил глаза: не насмешничает ли Дулэй, обидевшись на вранье.

— Много, уш-уш, знаешь, мало, уш-уш, говоришь. Шибко хорошо. Толчач угэй?

— Байнэ, байнэ! — теперь смеется и Степанка.

IX

Партизанский отряд Смолина подошел к Караульному.

Белые почти без боя отдавали села, освободив дорогу к границе. Охваченные паникой, японцы внезапно объявили о своем нейтралитете и ушли за кордон, они откатывались к железной дороге, за которую атаман Семенов еще продолжал цепляться, опасаясь полного разгрома.

Осторожный Смолин решил атаковать поселок с расчетом: может, белые отойдут, за последнее время не раз так бывало. А потом — гнать да рубить — милое дело.

Ночь выдалась теплая, темная. Такие ночи бывают в Забайкалье редко. Острый серпик луны торопливо скатился за хребты, словно боясь стать свидетелем людской битвы.

Партизаны чувствовали свою силу, но огней не разводили — ошалевший от страха батареец белых мог пустить снаряд. Курили в рукава.

Тихая ночь. Только изредка всхрапнет лошадь да ударит крылом встревоженная птица.

Федька лежит около Гани Чижова. Неймется парню.

— У тебя, Ганя, как с припасами? Хватит? Могу поделиться, если мои патроны подойдут для твоей кремневки.

— Не подойдут. Бестолковый ты, Федька. Я же с дула заряжаю. Невидимый в темноте, подошел Николай.

— Несознательный ты, товарищ Стрельников. Опять зубы моешь. Пойдем со мной, дело есть.

Федька поднялся, обиженный: опять его Колька называет «товарищ Стрельников», как будто и не приятели они. Правда, Колька уже объяснил, что в боевом отряде должна быть дисциплина, но что из этого.

А звали, оказывается, для интересного дела. Осип решил караульских партизан послать в поселок. Небольшими группами, в темноте они должны через огороды выйти к улицам и с рассветом, когда отряд хлынет с сопок, поднять в поселке стрельбу.

Небо на востоке собиралось уже светлеть, когда Федька, Северька и Николай, добравшись до кладбища, укрыли за часовней коней и, пригибаясь, пошли к огородам.

Спит поселок и не спит. Пусто на улицах, а в домах затаились, ждут. Чья сегодня возьмет?

Гавкнула, взвизгнула собака во дворе Алехи Крюкова. Ходит кто-то. Алеха в сенцах к двери ухом припал. Показалось. Нет, люди во дворе. На крыльцо поднимаются, шарят щеколду.

— Кто там? — голос Алехи с хрипотцой.

— Тятя, открой.

Рванулась дверь, широко распахнулась.

— Колька, сынок!

Руки у отца прыгают, трясут коробок спичек.

— Не надо огня.

В сенях — мать. Как услышала — одному Богу известно. Шарит в темноте.

— Да где же он?

Дверь закрыли. Прошли в избу. Николай позволил свет зажечь. Не раздевались.

— Ненадолго мы. Белых в поселке много?

— Какое там. Вчерась по Тальниковской дороге обозы ушли. А вслед две сотни. Мало беляков осталось.

С рассветом сопки загудели, запылили конницей. Белоказаки, не принимая боя, стали уходить. А из-за плетней и амбаров хлестали по ним злые светлячки. Алеха Крюков выцелил рослого казака напротив своих ворот. Но вначале убил коня. Грохнулся конь о затвердевшую землю, на сажень отлетел, замер на мгновение оглушенный всадник. Алеха затвор успел передернуть. Поднялся казак и повалился навзничь — между лопаток темное пятно.

Партизанская конница, развернувшись в лаву, обходила поселок, отрезая белым дорогу на Тальниковый. Метались по селу семеновцы, прорываясь к Аргуни, падали с крутого берега в воду; держась за хвосты лошадей, отплевываясь от воды, уходили на чужую сторону.

Алеха, увидев, что улица опустела, выскочил за калитку. Быстро обыскал убитого семеновца, забрал винтовку и шашку, поторопился во двор. Через минуту он появился снова, снял с лошади седло, сумы и уздечку.

Стрельба переместилась за поселок и вскоре совсем стихла.