Росстань

— Хватит с бабами нежиться, пора дело делать, — объяснил Смолин содержание пакета сотенным командирам.

Провожать партизан сбежался чуть ли не весь поселок. Пришел даже Сила Данилыч, но стоял на отшибе, сторонясь и богатых и бедных.

Ганя Чижов, еще полтора месяца назад отчисливший себя из полка, тоже прибыл на площадь. Ганя собрался в дорогу. Ичиги смазаны тарбаганьим жиром, в тороках привязаны старая курмушка и мятый котелок.

Следом за Ганей прибежала его жена.

— Не пущу! — кричала она, хватаясь за стремя. — Как я с такой бороной останусь?

— Война, баба, — солидно отвечал Ганя, отпихивая жену унтом. — Как-нибудь проживешь. Не ты одна такая.

— Остался бы, ирод! Хлеба бы заработал! Егорша без штанов!

— В дезертиры меня уводишь? — Ганя покачал кудлатой головой. — Дура ты темная.

Но Ганина баба расстраивалась напрасно. Чижова в поход не взяли. Пользы от него все едино нет. Но Смолин пощадил Ганино самолюбие, сказав, что кому-то нужно оставаться. Было оставлено еще человек десять партизан и среди них Иван Лапин, которого по-прежнему мучила раненая нога.

С Иваном у Смолина еще раньше был особый разговор.

— Мы тебя, паря, оставляем не потому, что ты хромаешь. Был бы здоров — все равно бы оставили. Нужно, чтобы в Караульном Советская власть была. Вот и разворачивайся, ты большевик. А это, сдается мне, потруднее, чем воевать.

Партизаны хорошо отдохнули в поселке, выспались. Бабы залатали рваную одежонку; зажили у коней сбитые спины. Сытые кони теперь у партизан. Переход в пятьдесят верст — раз плюнуть.

Сила Данилыч давно узнал под Северькой своего жеребца. Жалко Силе Лыску. Но опять-таки, с другой стороны посмотреть, хорошо, что жеребца украл Северька, а не хунхуз какой-нибудь. Если партизаны останутся у власти, зачтется это Силе. Но жеребец-то, жеребец-то какой! Картинка!

Северька, увидев, как Сила разглядывает коня, подъехал к нему. Хоть и не чувствовал он за собой вины, а сказал наигранно весело:

— Вот белых разобьем и отдам тебе Лыску, дядя Сила. Хоть и привык к нему.

— Что ты, что ты, — замахал руками Сила Данилыч, — владей. Дарю я его тебе.

Сила ласково погладил Лыскину морду и пришел в хорошее настроение. «Зачтется мне жеребец, ей-бог, зачтется».

Над площадью стоял гул. Выдерживая ряды, полк выходил на дорогу.

Люди провожали своих посельщиков в новый поход. Без малого триста лет, с тех пор как стоит поселок, по десятку раз на памяти каждого поколения караульцев садили они свою молодежь на коней и отправляли в поход. Разные это были походы. Но каждый раз уходило больше, чем возвращалось.

Горько смотрели вслед уходящему полку бабы, курили крепкий самосад мужики.

XI

После ухода полка жизнь в Караульном поутихла, спряталась по избам. Вечерами не слышно на улицах гармошек, девичьих частушек. Ползал по поселку липкий слушок: «Из трехречья белые должны нагрянуть. Всем, кто якшался с партизанами, — крышка».

Опять ночами люди прислушивались к лаю собак, ждали конского топота и стрельбы.

А перед закатом солнца над Казачьим хребтом появилось блестящее продолговатое пятно. Вроде облака с резко очерченными краями. Но оно было высоко-высоко в небе и сочилось ярким светом.

Крестились люди, с испугом смотрели вверх.

— Не иначе знаменье.

И все видели: верно, знаменье.

— Смена власти будет. Конец антихристам.

— А можа, белым каюк?

— Всякая власть от Бога.

— Говорят, Семенову вместо японцев мериканцы будут помогать.

— Быть чему-то. Беде, видно.

И беда пришла. Она пришла чуть ли не через неделю, но это не помешало Костишне, Федькиной матери, сказать, что знаменье исполнилось.

В этот день Степанка вместе с Дулэем должны были пригнать стадо пораньше: суббота. По обычаям караульнинцев в субботу топили баню, раньше обычного доили коров.

Гурт скота, выгнувшись крутым полукружьем, медленно продвигался вперед к коричневым увалам. Некоторые коровы ушли так далеко, что казались игрушечными.

Дулэй и Степанка, громко разговаривая, поднялись на релку, откуда хорошо наблюдать за широко разбредшимся стадом. Дулэй курил набитую крепким самосадом ганзу, надсадно кашлял, вытирал слезящиеся глаза. Степанке хотелось спать. Солнце пригревало мягко, по-осеннему. Он лениво оглядывал степь. Но вдруг, привстав на стременах, туго подобрал повода.

— Семен, смотри, что там такое деется.

— Где? — пастух приложил руку козырьком.

— Да вон где! — крикнул Степанка. — Коров кто-то отшибает.

Далеко впереди маленькие всадники сгоняли в кучу коровенок, теснили их к реке.

— Бандиты, уш-уш!

Шапка свалилась с головы Дулэя, лицо злое, под морщинистой кожей бегают желваки. Старик сорвал берданку, низко пригнулся к луке седла и ударил коня нагайкой.

Степанка сразу же отстал от пастуха. Он хлестал Игренюху ременными путами, колотил пятками, дергал повода.

Семен выстрелил на скаку. Грабители круто повернулись в своих высоких седлах, и трое из них бросились навстречу пастуху, сбили его на землю.

Только теперь Степанка увидел на плечах у бандитов погоны. Один из них спешился, схватил Дулэеву берданку, пнул старика. Двое других прямо с седел секли пастуха нагайками.

— Штепа, домой беги! — донесся до Степанки сдавленный голос друга.

Степанка повернул Игренюху к поселку и почти тотчас услышал, как над головой свистнула нагайка, и боль судорожно схватила плечо и грудь.

— Не трожь его больше! — крикнул второй казак и схватил Игренюху под уздцы. — На такой вислобрюхой пропастине хотел убежать, — и обидно засмеялся.

От удара ситцевая рубаха на Степанке лопнула: тоненькой струйкой текла кровь, пропитывая рубаху. Подпаска сдернули с седла, толкнули к связанному Дулэю. Красивый и статный казак ременными путами стянул парнишке руки.

— Так-то спокойнее будет.

Бандиты спешили. Отделив от стада голов шестьдесят и гикая, стали грудить его к Аргуни. Но один из всадников вдруг увидел на отшибе огромного черно-белого быка и решил присоединить его к добыче.

— Смотри, пороз-то какой бравый. Я его сейчас притурю.

Черно-белый бык имел гордую кличку — Мурза. Хозяина у него определенного не было, и принадлежал он всему поселку. Зимой кормил его тот хозяин, к чьему двору он прибьется. Но пороз никогда долго у одного хозяина не жил, гулял из двора во двор. Мурзе были всегда рады: телята от него рождались крепкими.

Глубокой осенью быки покидали стадо и уходили в степь. Как-то Степанка ездил с братом Саввой за сеном и увидел картину, заставившую относиться к Мурзе с еще большим уважением.