Росстань
Шрифт:
— Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой… Совсем как в песне. Теперь о себе рассказывай. Каким ветром тебя сюда занесло? В начальниках, поди, больших ходишь? Вишь, с портфелем.
— В начальниках, — усмехнулся Ильин. — В Чите сейчас живу. А приехал сюда коммуну разгонять, — взглянул на Лапина.
Иван ничего не ответил, взял графин, наполнил рюмки медленно. Но скулы побелели и в голосе хрипотца.
— Почему разгонять?
Ильин поднял рюмку, на правах старого знакомого сам предложил выпить. Потом потянулся к портфелю, щелкнул большим замком, достал письмо.
—
Иван большую грамоту имеет, а читал долго, словно по складам.
— И какая же это подлюка так написала?
Жена Лапина подсела к столу, с тревогой посмотрела на мужа.
— Фамилии он там своей не оставил… — гость улыбается.
— Убил бы я его.
— Эк, какие замашки в тебе появились. Просто знай, что не все твою коммуну любят.
— Это я знаю, — и спросил напрямик: — Веришь письму? Клевете?
Многое бы мог сказать Иван Лапин. Да разве все скажешь, хоть и слушает тебя давний знакомый, Костя Ильин. Но попытаться можно, даже если и нет у людей еще таких слов, чтоб душу свою вывернуть — показать, провести человека по самым дальним уголкам души.
Иван говорил сумбурно. Боялся, что его не поймут. Но Костя слушал внимательно, не перебивал.
А Иван говорил о мировой революции, о хлебе, о силе, которую дает человеку хлеб и общество. Грамотный Иван, такие слова выковыривает. Говорил о себе, о казаках, о грамоте, о человеческой зависти, о злобе.
— До тех пор человек человеку волк, пока не будет у людей общего, понятного, направленного на добро, дела.
— Сумасшедший он, когда дело коммуны коснется, — жене вроде скучно слушать Ивана. — Для него коммуна дороже и своего хозяйства, и своих ребятишек. Я уж про себя не говорю.
— Создадим коммуну. Хлеб всем народом сеять будем. Скот породный разводить. Бедные — все бедные. Богатые — все богатые. Да что тебе, Костя, говорить — ты сам большевик.
Иван недоволен. Не то он вроде говорил. Слова круглые, катятся одно за другим. Как стеклянные шарики. Но Костя как будто понял. Все понял.
Иван добавил уже спокойно:
— А письмо — клевета. Хоть и на правду похожая.
— Клевета, — согласился Ильин и заставил Лапина улыбнуться. — Я тут уже кой с кем поговорил.
— Да разве можно сейчас скот в один двор согнать? Погубить чтобы? А весной выедем за поселок. Дома поставим. Только нам землемера что-то не шлют, участок нарезать.
Ильин встал, прошелся по комнате из угла в угол, посмотрел на синеющее окно, задернул занавеску.
— Еще напишут, что ты меня споил. Тогда нового проверяющего пришлют нервы тебе трепать.
Ильин устал с дороги, позевывал. На разобранную кровать смотрел с удовольствием.
— Гость спать хочет, — забеспокоилась хозяйка, — Не томи ты его, Иван.
Уже в кровати Костя сказал:
— Плюнь ты на письмо. Этот враг, что написал, тихий. В других местах в командиров стреляют, хлеб у них жгут, скот угоняют.
Последние слова Ильин говорил уже невнятно и через минуту захрапел. Иван притушил лампу, долго сидел у стола. Думал.
Наутро читинский начальник решил встретиться с коммунарами.
— Пойдем вместе. В два-три дома зайдем. Посмотрим, как живут. Поговорим.
Иван повел гостя
к Громовым. Повел с умыслом: старый Громов — мужик серьезный и ответить может как следует. Опять же там Северька. Помощь добрая.Сергей Георгиевич был во дворе.
— Принимай гостей, — приветствовал его Лапин.
Старик не спеша поздоровался, позвал в избу. Он уже знал о приезде начальника и теперь разглядывал Ильина внимательно, настороженно, хотя и прятал свой интерес. В избе он показал мужикам на передний угол, а сам занялся самоваром.
— Один живу, без хозяйки.
— Не надо, дорогой товарищ, чаю. Мы только что из-за стола. Поговорить зашли.
— А я не спрашиваю, сыты вы или голодны, — старик принес три стакана и не сел, пока не поставил на стол отливающий горячей желтизной самовар.
— Вот теперь и поговорим.
— Неторопливо живете, — не удержался Ильин.
Лапин наступил приятелю на ногу.
Но старик на замечание гостя не обиделся.
— Когда торопятся — слепые рождаются.
— Верно, — неожиданно согласился Ильин. — Так вот, я хочу спросить, Сергей Георгиевич — так, кажется, вас зовут, не ошибся? — Отчего коммунары раздельно живут? Называется коммуна, а в коммуне — единоличники? А ты, председатель, молчи. Тебя я уже слышал.
«Ну и зануда же ты, Костя», — неуютно подумал Лапин.
Сергей Георгиевич поставил пустой стакан к самовару, повернул резной краник, серьезно смотрел, как наполняется водой стакан.
— Ты опять про слепых… Если человек без понятия, ему никак не втолкуешь. Неужто Иван Алексеевич тебе не разобъяснил?.. Прости, ежели что не так сказал.
— Все так, хозяин, — ответил Ильин и старательно занялся чаем.
Потом разговор мягче пошел, добрее. Сергей Георгиевич увидел, что Ильин — человек городской и не все сразу может понять, — опять же, нет в нем начальственного зла, — говорил спокойно, объяснял обстоятельно.
— Вот и посуди теперь: коммуна мы или нет. Постарайся в нашу шкуру залезть. Тогда тебе все сразу понятно станет.
— Я и так понял.
Уже за воротами Лапин сказал приятелю:
— Теперь к Темниковым пойдем. Их тут два брата одним домом живут. Мужики хорошие. Только горячие маленько.
— Хватит на сегодня. Домой пойдем.
— Смотри. Дело твое. А то, может, еще что не ясно?
— Все ясно, — Ильин поглубже натянул шапку. — Неужели ты думаешь, что я тебе не верю? Верю! Только должен же я и свою работу выполнять. И чтоб с этим делом покончить — еще один вопрос. Из письма же. Что тут у вас за комсомолец, который контрабандой занимается? Дело, конечно, не мое, но раз в письме написано — должен выяснить.
— С этим делом посложнее, — Лапин потер подбородок. — Местные условия. Походы за границу никогда зазором не считались. Да потом — какая это заграница, если на той стороне и сено косили и скот держали? Земли-то там пустуют.
— Но теперь-то условия изменились.
— Условия — да, но не сознание. Контрабандиста у нас не выдают. А захочешь дознаться — врагом станешь.
— А ты этому парню возьми и запрети неположенным заниматься. Он комсомолец — понять должен.
— Не просто это. Сотни лет было можно и вдруг нельзя.