Росстань

Алеха налил большую рюмку, разом выплеснул спирт в рот, хрустнул соленым огурцом.

— Ладно, отец, — примирительно сказал Николай, — не будем ссориться сегодня.

Из-за занавески вышла мать, принесла еще одну зажженную лампу: на улице совсем темно стало.

— Чего впотьмах сидите?

С улицы вернулась Устя.

— Пойдем, братка, на вечерку.

Николай обрадовался, стал торопливо собираться.

— Да не спеши, — засмеялась Устя. — Успеем. А мне еще и переодеться нужно.

Старикам не хотелось отпускать Николая на вечерку — только приехал, посмотреть еще не успели, — но промолчали.

V

Только и разговору в поселке было, что о коммуне. Народу в школе набилось много. Большинство пришло раньше назначенного времени; в классной комнате стоял плотный гул. Обсуждались дела нешуточные.

Но собрание прошло быстро. И даже как бы неприметно.

Первым говорить стал Иван Лапин. Многие уже знали, о чем он будет говорить. Казаки, бывшие вчера у Крюковых, делились новостью старательно, с подробностями.

— А теперь, товарищи, прошу записываться в коммуну, — закончил свое выступление Иван. — Кое-кто из вас успел и подумать. Время для этого было.

— А сам-то запишешься? — крикнул кто-то из дальних рядов.

— Я себя уже записал. Вступает в коммуну и Северьян Громов со своим отцом.

— Им чего не вступать? Хозяйства почти что, считай, нету. Голь, — услышал Алеха негромкий голос и внутренне согласился.

— Где это видано, — снова услышал Алеха за спиной, — соберутся всякие-якие и будут жить под одной крышей. Родные братья не уживаются. Соберутся, съедят коровенок и баранов да разбегутся.

Но неожиданно поднялся горбоносый Никодим Венедиктов, родственник Кехи Губина, Лучкин дядя.

— Пиши меня, Иван. Вместе будем землю пахать и недобитых буржуев давить.

Голос за спиной Алехи замолчал.

Про Никодима не скажешь — голь перекатная. И кони у него есть, и коровенки, баранов имеет. Работать Никодим может. Жилистый. У Никодима четыре парня растут. Младшему — лет десять. Все уже работники.

После Венедиктова записались в коммуну братья Темниковы и еще три семьи.

Николай Крюков стоял у двери, ждал, что скажет отец, но тот промолчал, и Николай, не дождавшись конца собрания, ушел домой.

Только после собрания Северька вдруг вспомнил, что Федька не записался в коммуну, сидел тихо. В кусты, рыжий черт, подался.

— Ты чего такой злой? — спросил Иван Северьку, когда они остались вдвоем. — Что все сразу в коммуну не кинулись? Я иного и не ожидал. Если жизнь у нас наладится, многие еще придут к нам, попросятся. Лиха беда — начало.

— Да Федька-то Стрельников чего отсиделся? Сегодня же пойду, морду набью. Комсомолец тоже.

— Остынь, — сказал Лапин. — Не горячись. С Федькой маленько посложнее, — Иван встал, открыл дверь — нет ли кого, — вернулся к столу. — Можно ли контрабандиста в коммуну принимать? — прищурил он глаз.

Лицо у Ивана грубое, в резких морщинах.

— Не будет он у меня больше за границу шастать. Это я обещаю, — у Северьки вздрагивают крылья носа.

— Федька, видно, к легкой жизни привыкать стал.

— Отучу, парень-то ведь он наш, свойский. И революции преданный.

— Преданный-то преданный. Только он, по-моему, революцию по-своему понимает.

Не хочется Северьке такие слова о своем друге слушать, а приходится.

Северька прикрутил у лампы фитиль и дунул на огонь. В классе стало темно, и только окна четко проступали: светлей за окнами.

Вышли на крыльцо. После прокуренного класса морозный воздух удивил чистотой, свежестью. Остро смотрели с темного небосвода звезды. Смотрели строго, не мигая.

Северька отыскал Федьку дома.

— Я знал, что ты придешь, — встретил Федька друга. — Заходи, садись.

— Ты контрабанду должен бросить, — Северька остался стоять у порога.

— Вон ты как, — встал и Федька. — Ну-ну, говори.

— Все сказал.

Федька начал медленно краснеть, но вдруг улыбнулся.

— Смотри-ка, ругаться прибежал…

— Да не ругаться…

— Надо мне за границу ходить. И не заводи ты этот разговор больше. Надо мне там бывать, понимаешь?

Северька так и не сел. Прилипший к валенкам снег медленно таял — на полу сырое пятно.

— Понимаю. Легкого заработка ищешь? Хоть ты мне и друг, а еще скажу: гнать тебя надо из комсомола. Шкурничать взялся.

Федька ответил непонятно:

— Я, может, ради дружбы и хожу на ту сторону.

Из горницы выглянула Костишна.

— Поругай, поругай его, Северьян. Боюсь я, когда он уходит за Аргунь. Корысть небольшая, а страху…

— Молчи, мать.

— Ай не правду говорю? — взъелась Костишна. — Не надо нам такого прибытку! Боюсь я.

Федька нахлобучил папаху, рывком надел полушубок.

— Куда ты?

— Вот это вечно: куда, куда? Коня накормить.

Северька пошел следом.

Большими деревянными вилами Федька бросил через жердинник охапку остреца, подошел к коню, огладил его шею.

— Будем мы с ним за Аргунь ходить до тех пор, пока с Пинигиным не рассчитаемся. И потом будем.

— Знаешь, где он живет? — внутренне подобрался Северька.

— Знаю. Все знаю. И не мешай ты мне, Христа ради.

— Почему не вдвоем?

— Нельзя тебе, комсомольскому секретарю. Да я и один справлюсь.

Верный друг Федька.

— Может, теперь сядем?

Уютно хрустнул травой конь.

— Сядем.

Мороз пробирался под полушубок, покалывал в кончиках пальцев, обтягивал скулы. Выглядывала Костишна:

— Идите в избу! Ознобитесь!

Но парни отмахивались:

— Сейчас придем.

Хороший Федька парень, но дури у него много в голове. Говорит, что после того, как рассчитается с Пинигиным, все равно будет ходить за границу. Интересно это, видите ли, ему. Без контрабанды, без коня, одной работой жить скучно. А потом — это по Федькиным словам — кто из слабосильных хозяев имеет лаковые сапоги, голубые шелковые шаровары, достаток на столе? А он, Федька, имеет.