Росстань

Леха Тумашев насупился: ковыряет землю носком унта, пнул круглый камешек-голыш. И надо же — камешек плясуну под ноги. Крутнулся тот камешек под ногой и бряк на землю.

Гармонист толкнул угрюмого парня в бок. Парень поднялся, ссутулил плечи, сунул руку в карман и медленно пошел к Лехе. На полянке стало тихо.

Леха стоял и виновато улыбался.

— Нечаянно я. Не хотел.

Угрюмый тальниковец широко размахнулся — в руке у него свинчатка, — но ударить не успел. Прыгнул ловкий Кузька Венедиктов, головой ударил лохматого в подбородок. И где только Кузьма этому удару выучился.

Поляна разом взорвалась крутым матом, тяжелыми ударами, визгом девок. Коммунары сбились поближе друг к дружке. Поплотней. Со спины на них не набросишься. А спереди — вот он, кулак.

По-бычьи согнув голову, Федька врезался в толпу.

— А ну, разойдись! А ну, в сторону! — бил направо и налево.

Местные парни Федьку знали и, видимо, побаивались. Тронь его — платить придется. Добро еще — разбитой мордой. Драка быстро утихла.

Чуть в стороне стояла с гордо поднятой головой нарядная Грушанка Пешкова.

Хоть и многим досталось в драке — уезжали домой, в коммуну, весело. Эка беда — подрались. За это старики ругать не станут. Хуже — если б от драки отказались, разбежались. Только Северька ехал на телеге молча. Неладно получилось. Скажут: коммуна единоличников бьет. Как в лицо плюнут. Попробуй от плевка вытрись. Ночи уже стали прохладными, гляди — иней ударит. Северька зябко поводит плечами.

На крутом увале, где серая ночная дорога стремительно уходит вниз, остановились. Тут уж дома. Уклон, несколько лихих поворотов и — дом. Землянки, амбары, собаки — все свое.

Собаки причуяли людей на увале или их потревожило другое, — подняли предупреждающий лай. Внизу, у ключа, ожила светлая точка — костер. Кто-то, видно, подложил сухой щепы, дунул на подернутые белым пеплом угли и теперь отошел от костра, слушает ночь. Если свои — видите костер, не заблудитесь. Враги — много в пограничной степи врагов — мы готовы.

Спать не хотелось. Не хотелось расходиться по телегам, по землянкам, по предамбарьям — спать. Было как-то хорошо, что вот они все свои — не то что родные, а все же таки по-настоящему свои — живут справно, не хуже людей — и кони и одежда есть, — и тронуть их, обидеть запросто так никому не удастся. Тальниковцев много сегодня было — все село, — а и им досталось. Хорошая — просто и не скажешь словами, не найдешь этих самых слов — получилась драка. И даже не в самой драке дело, в чем-то другом, но от драки неотделимом.

Степанка хлопнул ладошками по ичигам — музыки нет, а плясать охота, — выбил ногами дробь на пожухлой траве. Парни грохнули плясовую.

Вилки, ложки, две метелки, два цепа…

Дрогнули, закачались звезды, дружней залаяли собаки в темной низине. Хорошо Степанке плясать, как взрослому, всенародно, на тугой и гулкой, как новый барабан, земле.

— Может, за сеном поедем? — предложил парням Леха Тумашев.

И всем понятно: правильно Леха сказал. Не расходиться же в такую хорошую ночь по своим закуткам.

От парней — к общей радости — не отстали и девки. Куда они отстанут. Молодежь спустилась к коммунарским постройкам, забрала все телеги и, как была в праздничном, уехала на луга.

Возвратились со светом.

Просыпалась коммуна. Зовуще мычали коровы: дымили кизячные костры под большими артельными котлами, перекликались люди.

Пахло парным молоком, свежим хлебом; горько дымили степные костры.

XIII

По мнению бывшего соседа Силы Данилыча — Баженова, собралась в коммуне в основном голь перекатная, а недавно выстроили еще три хлебных амбара. Амбары не пустуют. В стаде у коммунаров ходит два десятка породистых коров — нашлись у голодранцев деньги. Откуда все это?

Живут коммунары в трех часах езды от поселка, живут как в военном поселении. Тронуть их не всяк решится. Как-то тронули озернинцы, так до сих пор локти кусают.

Между коммунарами и поселковыми единоличниками вроде все тихо-мирно. Никто друг друга вслух не задирает. Эти по себе и те по себе. Коммунары свои ворота для тех, кто хочет к ним перебраться, открытыми держат. Милости просим.

Но нет еще в мире спокойствия. И в душе еще не у всех тишь да благодать. Да бывает ли она у человека, благодать эта, хоть когда-нибудь?

Начальник заставы ночей недосыпает из-за бандитских шаек, нет-нет, да налетающих из-за реки, недосыпает из-за чертовых контрабандистов, обнаглевших вконец. Контрабандисты взяли новую моду: когда идут из-за кордона с товаром, сбиваются в небольшие группы и чуть ли не с боем переходят границу. По крайней мере, стрельбы-то хватает. А что будет, когда река встанет?

Ивана Лапина, Северьку, коммунаров свои заботы давят: как бы за жизнь покрепче ухватиться. Чтобы все были сыты, все одеты, чтоб поселковые могли коммунарскому житью позавидовать. Чтоб, к примеру, тот же Алеха Крюков на совете коммуны шапку снял: примите меня, дескать, дурака темного. Такого, как Алеха, словами не сагитируешь. Его своим достатком агитируй.

А недавно совет коммуны надумал: послать пятерых ребят в Читу, учиться. Поселковые единоличники только головой покрутили: сами на праздники из куля в рогожу одеваются, а туда же, как богатые, ребятишек в большой город учиться посылают.

Устя, верховодящая в женсовете, настояла: послать только трех парней и двух девок. Поедет учиться и Санька Силы Данилыча. На этом тоже Устя настояла. Поговаривают: хочет она Саньку с Северькиных глаз утурить. Хотя болтают так, однако, зря.

Степанка, Егорша Чижов и Мишка, младший сын Никодима Венедиктова, второй день сидят на сопке и время от времени пристально всматриваются в размытый синью горизонт. Вчера они спустились с сопки только по темну, а сегодня с рассветом снова заняли наблюдательный пост. Второй день коммуна почти не работала. И было от чего оставить всякую работу: сюда, к ним в сопки, должна прийти диковинная машина — трактор. Собственность коммуны. Как исхитрился выбить в Чите эту машину хромой председатель — одному Богу известно.

Несколько дней назад отправил председатель Никодима Венедиктова и Северьяна Громова на станцию встречать трактор. Диковинную машину ждали еще вчера, хоть и понимали: дорога дальняя. Но сегодня трактор непременно должен быть дома. Подростки получили строгий наказ смотреть в оба и, как только покажется трактор, лететь в коммуну, оповещать народ.

За трактор, конечно, придется платить деньги немалые, и многих сомнение берет: ладно ли сделали, вбухав такую уймищу еще не заработанных денег. Но всегда мягкий Иван Алексеевич на своем настоял. Хотя что ж, ему виднее: председатель и грамотный к тому.

Несколько раз шкодливый Мишка, увидев вдалеке темную точку, истошно кричал:

— Едут!

Молодые коммунары до слез всматривались в узкий распадок и, поняв, что обманулись, пытались задать Мишке трепку. Но Мишка парень ловкий, увертливый.

День выдался тихий, теплый. Солнце пригрело камни; выползли из редкой пожухлой травы букашки, деловито копошатся на ласковой земле. Легко прощенный Мишка рассказывает забавное. Он насмешливый, этот Мишка.

— …Когда фельдшер приехал в коммуну, все больные и не больные — к нему. А вперед всех, конечно, Лукерья.