Росстань

— Дай, — вдруг сказал Илюха и шагнул к плугу. Навалился на отполированные ладонями чапыги. — Пошел! — крикнул быкам. Быки послушно заскрипели ярмом, запыхтели, лемех врезался в землю. На лбу у Ильи вскоре выступили капли пота, на рубахе, меж острых лопаток, темная бороздка появилась. Но мужик плуг не оставляет. Идет круг за кругом.

Несколько лет назад отбили хунхузы у караульнинцев десяток лошадей.

Время было горячее, покос, и желающих гнаться за хунхузами нашлось еще только двое. Но и они вскоре вернулись. А Илья пошел дальше в глубь Китая. Илюхе не след бы ехать одному, но мужик он упрямый.

И повезло вначале казаку. Нашел он и признал двух своих коней на хайларском базаре. Не вытерпел и кинулся на обидчика. И упекли избитого Илюху Стрельникова в кутузку. Только через несколько лет удалось Илье вырваться из проклятой ямы. И опять скитания. На родину вернулся с другого конца — через Владивосток. Месяца три жил на станции Океанской. И вот теперь только железной дорогой добрался до своих степей. Добрался, а не верится.

Тяжело сопящие быки вдруг встали. Но Илья только в работу вошел. Жалко ему бросать пахоту. Привычно размахнулся, стегнул бичом по крутым бычьим спинам. Но быки будто того и ждали, легли на землю.

— Выпрягай, паря. Шабаш. Время пришло.

Но шибко, видно, наскучил Илья по работе. Поднимает быков ременным бичом. Быки уткнули рога в землю, глаза смотрят тускло, наливаются краснотой. Северька уже пустил свою упряжку пастись, теперь смотрит, как радостно мается Стрельников.

— Пустое дело, — подошел Эпов. — Эта животина свое время хорошо помнит. Да и обедать пора.

У балагана опять разговор про Илюхины мытарства пошел, про его редкую удачу.

— Притащили меня в тюрьму. Только на другой день дали краюху хлеба да селедку. А воды не дали.

— Забыли?

— Забудут. Специально не дали. А потом расспросы: кто такой да зачем, да откуда. Я им говорю: коней моих помогите вернуть… Куда там. А у меня во рту все пересохло. Кажется, зубы начнут сейчас колотиться. Мука. Потом увезли меня в Харбин. Там полегче стало.

Уже не били. Кормили раз в день. Сунут чашку чумизы…

Илья заночевал вместе с пахарями. Хоть и близко до семьи идти осталось, а решил заночевать. Пообвыкнуть немного надо: себе поверить, что дома. Столько лет ждал встречи с семьей, еще одна ночь осталась — немного.

Утром, прощаясь с пахарями, спросил:

— А самого меня в коммуну примут?

— Примут, примут, — успокаивали его. — Чего не принять?

Долго стояли казаки, смотрели вслед Илье, пока не скрылся он за зеленым увалом.

X

Илья вернулся. Не гадала Федоровна, не ждала его уже давно. Сколько лет свечки ставила за упокой мужниной души, писала в поминальники — грех-то какой! — а он живой все это время был.

Кружится Федоровна у печки с чугунками, вдруг затихнет, вспомнит про мужа: да верно ли он вернулся, не приблазнилось ли все? По душе — холодком. Федоровна тихонько из двери выглянет: да нет, не приблазнилось, вон он, Илья, телеги коммунарские чинит. Худой только, старый уже, а он, Илья. Крестится Федоровна: не умом ли она трогается?

Илья стал ласковым: крепко, видно, его жизнь обломала. Несладко было на чужой стороне. И боязливый какой-то. Отказаковал, видно, Илья. Боится мужик заграницы, хоть и злобу имеет за свои муки большую. Недаром по ночам кричит, зубами скрегочет.

Народ то уж как-то пообвык в коммуне, а Илье все внове. И тут он чего-то боится. Присматривается. Федоровне известно, что у него на уме. Думает Илья: «А ладно ли, когда все общее?» Видно, никак мужик в толк не возьмет, что вернулся бы он к пустому двору, не будь коммуны. Не знает Илья, как горбатили его недоросший сын Савва и она, Федоровна, у чужих людей, на чужом поле.

Степанке — тому все просто. А значит — хорошо. У многих есть отцы, и у него теперь есть.

Первые дни отец Степанку ни на шаг от себя не отпускал. Все ему казалось — не помнит его младший сын, забыл.

Степанка грубел голосом.

— Я, тятя, помню. И как жили, и как за хунхузами ты ушел.

— А сивого жеребца помнишь?

— Помню.

— Хороший жеребец был. Последний раз я его на Хайларском базаре видел. Меня углядел — заржал. Остарел, поди, теперь Сивый.

В один из первых дней появления в коммуне Илья решил съездить в Караульный, к своему старому приятелю Алехе Крюкову. Да заодно и в поселке побывать, взглянуть на свой старый дом. Хоть и заколочен теперь дом, закрыты его окна щелястыми досками и двор порос бурьяном, душа Ильи никогда не покидала этот дом.

Алеха встретил Илью радушно. Облапил мосластыми руками, мокро сунулся в усы, в небритые щеки.

— Ждал я тебя. Виню себя всегда, что не уговорил тебя тогда уехать из-за Аргуни.

Илья знал, что Алеха начнет этот разговор.

— Вины твоей здесь нет.

За эти годы подкачал и Алеха. Несладкая жизнь в революцию эту самую, видно, была. Узкими овражками морщин изрыто лицо. Только глаза по-прежнему синие, неуспокаивающиеся.

Мужики сидели за широким столом, пригладывались друг к другу — времени-то сколько прошло, — прощупывали осторожным разговором. После первых рюмок, когда безбоязненно распахнулась душа — не забылась старая дружба, — Алеха спросил напрямик:

— Как жить думаешь? В коммуне или своим хозяйством?

Илью и самого этот вопрос донимает не первый день. И так вроде плохо, и эдак нехорошо. Ответил осторожно:

— Там видно будет.

Трудно Илье решиться. Хотя вроде и решать нечего, все решено. Из коммуны уйдешь — от голода взвоешь. Непривычно это — коммуной, вместе всем жить, а придется.

— А я сам хозяйствовать решил, — Алеха снова наполняет рюмки. Наливает вровень с краями, щедро.

Хорошо под водку разговор вести. В дымной от многих самокруток горнице плавают добрые, ласковые слова — вспоминают казаки давнюю молодость, легкие походы, гульбища. Тяжело падают на пол, разбиваются в тоске и обиде слова о мытарствах на чужой стороне, об Усте, против отцовской воли покинувшей дом, о Николае, забывшем в этот дом дорогу.

— Вот так и живем со своей старухой, — Алеха медленно пьянеет.

Пьянеет и Илья. Расстегнул ворот на жилистой шее, навалился грудью на столешницу.

— А народ там ничего. Это я тебе про коммуну говорю. Только вот мне непонятно: зачем Ганю Чижова там приголубили. Его ж никакой хороший хозяин держать не будет.

— Споем, что ли? — Алеха поднял голову. Не дожидаясь ответа, повел хриплым голосом:

Н-не-ве-ейтеся, ч-чайки, над мо-о-орем, В-вам некуда б-бедненьким се-е-сть…

Только в коммуне услышал Илья эту новую песню. Но для него она по-особому понятна, близка.

Лет-ти-ите в страну Забайка-а-алье, Н-несите печа-альную ве-е-сть.

Хорошая эта песня. В ней и тоска, и удаль, и отрешенность. Воины окружены врагами. Но не будет плена, не будет позора.

…Погибнуть здесь на-а-ам суждено-о.

Дребезжат оконные стекла, плывет сивый махорочный дым, багровеют в натужном реве шеи мужиков, липнут к мокрым лбам спутанные, поредевшие чубы.

…Па-атр-роны у нас на исхо-о-оде, С-снаря-ады уж вышли давно-о…