Роза

— Что они угроза стране.

— Сам он и преподобный Чабб — вот кто угроза. Думают, будто им доверено охранять ворота на небо и в ад. Хотят, чтобы мы ползали перед ними на коленях ради их милостей, а они будут решать, кинуть нам пару крошек или наказать и дать только одну. Говорят, что мы должны молиться коленопреклоненными, а на самом деле просто хотят поставить нас на колени. Плохо, что и профсоюз заодно с ними. Полагают, стоит им выкурить женщин с угольных отвалов, и зарплата сразу удвоится. Да если рабочий класс будет состоять из одних мужиков, ему же самому будет хуже! Они меня спрашивают: «Роза, неужели вы не хотите иметь дом, детей?» Я отвечаю: «Если все это можно иметь без грязного, вонючего мужика в придачу — да, хочу!» И пусть их неистовствуют по поводу моих штанов. Я и голой попой могу перед ними потрясти, лишь бы позлить их как следует!

— Правда можешь?

— Ну, тогда меня наверняка запрут в психушку, как ненормальную. И Мун лично проглотит ключ.

— А откуда тебе известно о моих отношениях с Муном?

— У тебя свои доносчики, у меня свои. А теперь проверим, врал ты или нет. — Она положила свою ногу на ногу Блэара. — Ты говорил, что с места не смог бы сдвинуться.

Свет лампы отражался у нее в глазах, и от этого они казались золотистыми. У Блэара промелькнула мысль, что где-то в темноте его поджидают окованные медью клоги.

Она была почти девочкой, но, не обладая ни плотской массой, ни пресыщенностью, была способна предложить полное забвение, возможность сбросить с себя любую усталость и даже тяжесть собственного веса. Возникало ощущение, будто один из них был шлюпкой, а другой — веслами и, разогнавшись, они могли теперь делать более редкие, но глубокие и мощные гребки, круги от которых еще долго расходились по воде.

«Почему эти ощущения представляются мне вершиной мудрости, глубины и смысла? — подумал Блэар. — Чем-то куда более сложным и важным, нежели философия или медицина. Почему мы вообще устроены так, что нам непременно надо влезть человеку под кожу, и поглубже?» Кто из них двоих контролирует сейчас происходящее? Не сам Блэар, но и не она. Больше всего его пугало то, как удачно они подошли друг другу, даже в сугубо физическом смысле слова, неторопливо и неистово перемещаясь по постели, так что ни один, самый опытный исследователь-землепроходец не разобрался бы, кто из них где; руки Блэара оказались на спинке кровати, ноги упирались в решетку, дыхание становилось все учащеннее и тяжелее, тела их двигались все ритмичнее, сердце Блэара будто обвивал канат, с каждым движением захлестывающий его все туже и туже.

Но среди всех этих ощущений присутствовало и еще кое-что. «Действительно ли я разыскиваю Мэйпоула — или же просто следую за ним его путем», — спрашивал себя Блэар.

— А я останусь думать, с какими туземками ты развлекаешься, да? — проговорила Роза. — Я здесь заведу себе какого-нибудь волосатого шахтера. А тебя там окружат черные амазонки.

— Даже если и так, все мои мысли будут только о тебе.

Роза завернулась в простыню и соскочила с постели, сказав, что принесет им что-нибудь поесть.

Блэар лениво приподнялся на локте и прибавил, примерно наполовину, света в лампе. В зеркальном шаре, что стоял на тумбочке рядом с лампой, отражалась — искаженно и в уменьшающем ракурсе — часть комнаты.

Блэар наклонился к поверхности шара поближе. Африканцы уже очень давно торговали с арабами, португальцами, с ливерпульскими купцами, но в верховьях рек, в глубине континента до сих пор было немало людей, ни разу в жизни не соприкоснувшихся с внешним миром. Когда Блэар показывал таким людям обычное зеркало, они вначале бывали поражены до глубины души, а потом стремились любой ценой защитить неприкосновенность и сохранность зеркала, считая изображение в нем частью самих себя. Что производило большое впечатление уже на самого Блэара, которому всегда было трудно разобраться, кто же и что он сам такое.

Он внимательно осмотрел свою голову, то ее место, где были выстрижены волосы. Хотя кожа его, отражаясь в темном блестящем шаре, казалась черной, он все же насчитал восемь аккуратно наложенных ровных швов и даже сумел разглядеть, несмотря на засохшую кровь, что Роза воспользовалась нитками красного цвета. Именно поэтому в памяти его тут же всплыло имя Харви.

Блэар вспомнил доклад о слушаниях по взрыву на шахте Хэнни и упомянутое в нем свидетельство о смерти, выписанное на имя Бернарда Твисса, шестнадцати лет, «найденного в забое отцом, Харви Твиссом, поначалу не узнавшим его. Опознан позднее по красной материи, которой он подвязывал брюки».

Харви Твисс.

Глава семнадцатая

Блэар вернулся в гостиницу и спал до тех пор, пока в предрассветной мгле под окнами не застучали клоги идущих на работу шахтеров; потом клацание клогов по булыжной мостовой сменилось приглушенным блеянием овец, стада которых гнали в город; звуки эти накатывали и отступали, словно волны прилива и отлива, точь-в-точь как описывал их в своем дневнике Мэйпоул. Прослушав этот дважды просигналивший своеобразный будильник, Блэар встал и оделся, чтобы ехать на шахту.

Ведж, управляющий шахтой Хэнни, не обращал никакого внимания на смесь предутренней мглы и густого тумана, заливавших шахтный двор. В свете лампы, которую он держал в руках, мелкие капельки на его рыжеватых бороде и бровях блестели, словно роса на живой изгороди. Одетый в непромокаемый плащ-макинтош и высокие сапоги-»веллингтоны», он быстро и уверенно шагал через двор, а Блэар шлепал на лужам, стараясь не отставать от него. Двор перерезали многочисленные пути, по одним из них вагонетки подвозили добытый и только что поднятый на поверхность уголь к сортировочным навесам, по другим железнодорожные составы вывозили с территории шахты уголь, уже очищенный и отсортированный; но, кроме всего этого, через двор тянулись и третьи, что вели к промышленному комплексу длиной в целую милю, включавшему также принадлежавшие Хэнни литейный и кирпичный заводы и лесопилку. По всему шахтному двору в разных направлениях непрерывно и слепо, без фонарей, двигались паровозы производства собственных заводов Хэнни: большие, шестиколесные, и чем-то похожие на пони четырехколесные, дымовых труб которых не было видно за большими, размещенными сверху баками для воды; те и другие тянули за собой деревянные товарные вагоны, рассыпавшие вокруг себя песок либо ронявшие уголь. Когда один из составов останавливался, вдоль него вначале волной проносился металлический лязг сталкивавшихся буферов, а затем пробегал человек и дергал на каждом вагоне рычаг, включавший тормоз. И стоило только остановиться такому составу, как через пути, скрепя и покачиваясь, трогались нагруженные углем телеги и фургоны, влекомые лошадьми-тяжеловозами, от тел которых под дождем валил пар. Из ламповой выходили шахтеры, безопасные лампы у них в руках светились едва заметными, похожими на тлеющий уголек огоньками. Шахтный двор освещался висевшими на столбах керосиновыми фонарями. Из разных точек двора — от расположенных на поверхности стойл и конюшен, от мастерских, от сортировочных навесов, куда поступал еще теплый от долгого лежания под землей уголь из шахты, — поднимались вверх клубы пара, дыма и пыли.

Блэар нигде не видел Розы, да и не собирался заходить к ней — на шахте, где она была простой сортировщицей угля, каждый из них должен был подчеркнуто соблюдать свое место. Ведж, однако, заметил, в каком направлении устремился взгляд Блэара:

— Женщины — удивительнейшие создания. Работают не хуже мужчин, причем за половинную плату. Но ворюги! Любая из этих маленьких хрупких созданий может засунуть себе в штаны сорокафунтовый кусок угля и так и дотащить его до самого дома. Есть управляющие, которые пытаются поддерживать порядок на шахтном дворе из-за своего письменного стола. Конечно, бумажную работу тоже делать надо, но для нее существуют клерки. Мой опыт говорит, что, если не будешь постоянно торчать на шахтном дворе, его весь растащат по частям. Уголь, канаты, лампы — все, что смогут. Я слежу здесь за каждым, и стараюсь, чтобы все об этом знали, включая мистера Мэйпоула.

— Он часто приходил сюда?

— Достаточно часто.

— Может быть, даже слишком часто?

— Пожалуй. Я пытался заставить его понять, что шахтный двор и церковный амвон не одно и то же, что для молитвы должны быть свои время и место. Да, признаю, среди шахтеров есть любители, проповедники-миряне, которые молятся прямо внизу, в шахте, но строго во время перерыва. Это главным образом методисты. Епископ говорит, что если отбивание поклонов не мешает добыче угля, то он не имеет ничего против. Боюсь, однако, что преподобный Мэйпоул не совсем правильно понимал некоторые вещи. Священник он был еще малоопытный, да и вообще человек молодой, а потому считал, что методисты получают таким образом несправедливое преимущество. В конце концов мне пришлось потребовать, чтобы он приходил только к концу рабочего дня. Очень неудобно было так с ним говорить, но что поделаешь. Молитвы на шахтном дворе в неурочное время могли плохо кончиться.

— Вы были на шахтном дворе, когда случился пожар?

— Да, и слава Богу. В подобных ситуациях каждая секунда дорога. И то, что я, по счастью, оказался тогда во дворе, дало мне возможность немедленно организовать помощь тем, кто работал внизу.

— А где именно вы тогда находились?

Ведж немного замедлил шаг:

— Да в общем-то прямо здесь, где мы сейчас. Помню, взрыв чуть не сшиб меня с ног.

Еще не рассвело, и Блэар затруднялся верно оценивать расстояния.

— Паника возникла?